Jump to content

ВАЛЕНТИНА


Recommended Posts

1

Здравствуй, миленький! Я вторые сутки уже не мыта и почти не причесываюсь. За окошком все время степь и лесостепь, скучно. Попутчиков пока двое, и одна верхняя полка свободна. В Барабинске, должно быть, сядет кто-нибудь. Про этот Барабинск я знаю двевещи. Первая — это что после Барабинска станет меньше пыли, так проводник сказал; а вторая — вот: мне один человек рассказывал, что у него на родине, в каком-то маленьком городке, стоит памятник какой-то местной знаменитости — писателю, что ли — и на постаменте сзади нацарапано: «Если хочешь стать таким крутым — приезжай в Барабинск!». Чего только от скуки не вспомнишь.

Не думай, пожалуйста, что я уехала от тебя — вовсе не от тебя, а от наших с тобой обстоятельств, да и то на время. Ты сам знаешь, что иногда нужно-посмотреть-на-себя-со-стороны и все такое. Командировка эта никому не нужна, кроме меня, и делать мне там, куда я еду, нечего — видишь, я признаю, что ты прав. Просто, пока мы вместе, твоя гипнотическая личность, любимый, мешает мне трезво на тебя смотреть. А теперь я вижу из своего все более далекого далека нас обоих — тебя и меня, и многое мне понятнее.

Попутчики возят с собой в маленьких баночках соль и сахар, а я нет. Ты бы непременно взял с собой соль и сахар, ты любишь путешествовать с комфортом. Ненавижу маленькие баночки! Яблоки на станциях — по рублю ведро. На обратном пути куплю, если не самолетом полечу.

Мне тяжело писать тебе письмо — я не писала уже давно, потому что мы давно не расставались. Все же я скучаю; позвоню сразу же, как приеду на место, а это будет уже завтра утром. Письмо дойдет позже, но это все равно.

Несмотря на все проблемы, думай немного обо мне, и не все плохое.

Люблю, целую, Валентина.

2

Здравствуй, Зоечка! Звонить я тебе не буду — все же решила, что это дорого; зато вот письмо пишу. Давно не писала тебе писем — чуть ли не с пионерлагеря. Я еще в поезде; взяла с собой «Пармскую обитель», но жарко, и я все время теряю нить, приходится начинать сначала.

Перед моим отъездом мы почти неделю не виделись, так что рассказываю вкратце про свои дела. Значит, командировка моя примерно по двадцать третье число — только если вдруг Георгий тебе позвонит, ты ему этого не говори, потому что он этого не знает. Может, я задержусь, и даже наверняка, но если бы я сразу об этом сказала, он рассердился бы — но ты же его знаешь, нечего рассказывать.

Перед отъездом у меня с Георгием было плохо — хуже некуда. Помнишь, когда мы с тобой ходили мороженое есть, я сказала, что мы с ним, возможно, распишемся. Так вот, подробности позже, но сейчас об этом не может быть и речи, и я даже не знаю, удастся ли нам сохранить наши отношения — по крайней мере, в прежнем виде. Когда он развелся с этой сукой — извини, слова другого не могу подобрать, — я подумала, что разницы нету, распишемся мы или нет, раз уж все равно мы вместе живем. Теперь он дважды заговаривал о том, что ему нужна другая мастерская — не подвал, а лучше уже квартира, чтобы там же и жить. Я говорю — а как же запах краски, это же невозможно, а он — ничего, я привык. Спрашиваю — а как же я? Ты, говорит, можешь здесь оставаться. Боюсь спросить что-то не то, боюсь не так посмотреть; слово лишнее — и он замыкается, уходит в себя, а то и вовсе из дому уходит. Иногда мне кажется, что уже не люблю его или что уже меньше люблю. Ты мне все время говоришь, что связываться с этой богемой — смерти подобно, и мама то же самое говорит, но что же делать, Зоечка, сестреночка, если мне так везет.

Ладно, не будем о грустном. Лето все-таки, и командировка моя — вроде отпуска. Хочу обдумать все и решить, и еще побыть одна — поэтому постараюсь задержаться.

Со мной в купе едет забавная пара — обоим за пятьдесят или даже под шестьдесят, и они так интересно разговаривают. Она ему говорит: «Чего ты на меня реагируешь? Ты отдыхать поехал или на меня реагировать?». А он ей: «Но я же с тобой отдыхать-то поехал».

Я уступила им свою нижнюю полку — по-прежнему люблю ездить наверху. На второй полке будет сегодня спать мужчина; пока он внизу сидит, и я сверху вижу, что он ничего себе. Видишь, какая я легкомысленная.

Зоечка, зайдешь к маме — не заводись по пустякам; ну, ты сама знаешь. И про Георгия не говори; он в последнее время у нее — больное место. Она мало того, что просто его не любит, так еще ругается, что он на мне не женится. Казалось бы, радоваться должна, раз он ей так не нравится.

Зоечка, я еще тебе напишу. Отвечать не надо — адреса еще нету, да я и приеду раньше, чем ты соберешься ответить.

Целую тебя, мужа, сына.

Твоя Валентина.

3

Вронский, дурак, познакомился с Анной Карениной в поезде. Сейчас на верхней полке лежит женщина по имени Валентина. От 28 до 32, русоволосая, стриженая; насколько можно снизу разглядеть, спортивного сложения, похожа почему-то на лыжницу, хотя лето, и откуда такие мысли… Лежит на животе, дышит ртом и книжку свою не читает. Болтает ногами в белых носках. Совсем-совсем чужая женщина, независимая. Я могу ей понравиться — хотя до сих пор не знаю, существуют ли в природе женщины, которым я могу нравиться. Некоторые, правда, на меня смотрят, но что это значит — кто их разберет. Как звали Вронского — не помню. Сережей что ли, или Володей. Может, нормальный был мужик. Валентина… Нормальная женщина. Господи, как я устал от истерик. Даже поезду рад на этот раз, хоть здесь ни поесть по-человечески, ни помыться, и еще эта чертова верхняя полка, меня укачивает. Впрочем, была бы нижняя — пришлось бы ее уступать женщинам и детям.

У Валентины, должно быть, серые глаза. Пишет что-то. Ненормальная женщина — на верхней полке, на ходу что-то пишет. Студентка-заочница?.. Ненавижу заочниц. Дневное отделение еще носит коротенькие юбочки, еще чего-то хочет, а у этих вечная усталость в глазах; поставьте ей зачет, а то у нее дети… Гриша Судаков спит с заочницами. Возит на дачу к себе и там с ними спит.

Нет, она не заочница, потому что она мне нравится. Пишет и грустно улыбается; один локоть соскальзывает с казенной подушки, пишущая рука трясется вместе с полкой... Полезу-ка я сам на

свою верхнюю полку, пусть меня окончательно укачает.

4

— Нина, какая это станция?

— Не знаю.

— А где эти?

— Какие?

— Эти.

— Я не вижу, что ты показываешь; вообще, я петли считаю, а из-за тебя я их не считаю.

— Соседи наши где?

— На берегу. В смысле, на суше. На станции, на перроне. Вон, я ее в окно вижу.

— Не худенькая девушка, но в джинсах ей хорошо.

— Да, интеллигентная женщина, хоть молодая. Вот сосед тоже идет, и — посмотри — подъехал к ней. Я уже видела, как он смотрел на нее. Ты видел? Я видела. Он на нее уже смотрел.

А она ему уже смеется. Я же вижу, когда мужчина просто так, а когда подъезжает. Я тоже люблю бородатых.

— Я знаю.

— Да, если бы тебе с бородой было хорошо, ты бы у меня, как миленький, ходил с бородой. Ты белобрысый, и борода растет белобрысая, так зачем оно тебе надо. А у него борода вон черная.

— Не черная.

— Ну, темная. Но она темная, и ему хорошо. А тебе борода плохо...

Edited by geldi-geder
Link to comment
Share on other sites

очень интересный ход - рассказать о героине ее письмами, о герое его мыслями и продолжить наблюдениями случайных свидетелей.

хороший рассказ, грамотный.

Moderato Cantabile

Link to comment
Share on other sites

  • 3 weeks later...

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.

Guest
Reply to this topic...

×   Pasted as rich text.   Paste as plain text instead

  Only 75 emoji are allowed.

×   Your link has been automatically embedded.   Display as a link instead

×   Your previous content has been restored.   Clear editor

×   You cannot paste images directly. Upload or insert images from URL.

Loading...
×
×
  • Create New...