Leaderboard

С последнего школьного звонка, с 25 мая, когда портфели откладывали в сторону, а сердце уже было там — за городом. Мы ехали рано утром, с открытыми окнами. Город медленно оставался позади, асфальт сменялся пылью, а в воздухе появлялся тот самый запах — солнца, земли и обещания лета. На даче нас встречала тишина. Большой двор, виноградные лозы, и огромное тутовое дерево, под кроной которого проходила вся жизнь. Там накрывались столы, там пили чай, там можно было просто быть. Бакинская дача без базара — не дача. С утра — ещё не жарко, но солнце уже знает своё дело. "Хяйал "в Маштаге жил своим особым ритмом. Там всё было настоящее: крики, торг, пыль под ногами, запах сена, мяса и горячего хлеба. Мы шли между рядами, а взрослые смотрели внимательно — не на цену, а на взгляд барашка. Это было целое искусство. — Вот этот… — Нет, смотри, у того спинка крепче. — Этот на кабаб — самое то. Барашка выбирали не спеша, с уважением. Как будто знали: из него будет праздник, а не просто еда. Домой возвращались уже другими. С сумками, с предвкушением, с разговором наперебой. На даче начиналась магия. Разжигали мангал. Саадж ставили уверенно, как святыню. И вот — печёнка с гуйругом. Нарезанная крупно, щедро. Шипение, дымок, жир капает на угли — и этот запах… его невозможно забыть, невозможно повторить. Кто-то махал картонкой, кто-то кричал: "Не пережарь!" Дети крутились рядом, обжигались нетерпением. А взрослые знали: спешить нельзя. Вкус любит спокойствие. Потом — горячее прямо с сааджа. Лаваш, зелень, помидоры. Руки пахнут дымом, губы — солью и счастьем. Разговоры ни о чём и обо всём сразу. Смех. Тень винограда. Вот так и жили. Просто. Вкусно. По-бакински. Бакинские дачи помнят всё: и дорогу на Хяйал, и выбранного барашка, и печёнку с гуйругом, которая собирала всех за столом — без приглашений и без часов. Самое любимое место было тутовое дерево и гамак Я всегда любила качаться в гамаке под тутовым деревом и читать книги Оно было огромное, настоящее — с толстой, надёжной корой и кроной такой широкой, что под ней помещалась целая жизнь. Гамак привязывали крепко, он чуть поскрипывал, и мир начинал медленно раскачиваться — небо, листья, солнечные пятна. Ветер шуршал в ветвях, тутовник ронял спелые ягоды, а время будто забывало идти. Под этим деревом накрывались столы. Не наспех — с уважением Тутовая крона была как крыша дома. Под ней не было жары, не было спешки, не было лишних слов. Там говорили спокойно, смеялись от души, и даже молчание было вкусным. Я лежала в гамаке, смотрела сквозь листья на небо и знала: мне хорошо, и этого достаточно. Бакинская дача — это не место на карте. Это гамак под тутовым деревом. Это столы под широкой кроной. Это чувство защищённости, которое остаётся с тобой на всю жизнь. Мы жили дружно — я и мои кузены, они были старше меня, шумные, живые. А я с детства была другой. Я любила тишину, и когда они играли в волейбол, я исчезала — не для них, а для себя. У меня был тайник. Дупло старого дерева. Тёплое, надёжное, моё. Никто о нём не знал. Однажды мы с кузинами собирали деньги в бутылку от шампанского. Считали, смеялись, спорили. И вдруг бутылка перевернулась — монеты рассыпались, всё смешалось. Я обиделась. Отдала свои монеты и молча ушла в тайник. Я плакала тихо, без звука, как умела с детства. И уснула. А на даче началась тревога. Меня искали везде — у соседей, на улице, под каждым кустом, хотя выходить за пределы дачи нам было запрещено. Папа был в ужасе. Боялись самого страшного — про змею, про укус, про беду. Меня нашли в дупле. Спящей. Меня вынесли на свет, посадили за стол под тутовым деревом и напоили чаем. Горячим, сладким, с густым тутовым вареньем. Этот вкус остался со мной на всю жизнь. Вкус чая после слёз. Вкус тишины, в которой тебя всё равно находят. Вкус бакинской дачи, куда я возвращаюсь до сих пор — каждый раз, когда мне нужен покой...