Jump to content

geldi-geder

Members
  • Posts

    32
  • Joined

  • Last visited

geldi-geder's Achievements

Любопытный

Любопытный (3/12)

0

Reputation

  1. Да, я печаталась, печатаюсь, и надеюсь на то, что буду продолжать печататься в периодике. Но очень уж хотелось сохранить анонимность. А подозрения и обвинения рассеет книга, готовящаяся к выходу в свет. Очень надеюсь на то, что мы правильно поняли друг друга.
  2. Velma Kelly, я надеюсь на то, что мы с Вами поняли друг друга.
  3. 1 Здравствуй, миленький! Я вторые сутки уже не мыта и почти не причесываюсь. За окошком все время степь и лесостепь, скучно. Попутчиков пока двое, и одна верхняя полка свободна. В Барабинске, должно быть, сядет кто-нибудь. Про этот Барабинск я знаю двевещи. Первая — это что после Барабинска станет меньше пыли, так проводник сказал; а вторая — вот: мне один человек рассказывал, что у него на родине, в каком-то маленьком городке, стоит памятник какой-то местной знаменитости — писателю, что ли — и на постаменте сзади нацарапано: «Если хочешь стать таким крутым — приезжай в Барабинск!». Чего только от скуки не вспомнишь. Не думай, пожалуйста, что я уехала от тебя — вовсе не от тебя, а от наших с тобой обстоятельств, да и то на время. Ты сам знаешь, что иногда нужно-посмотреть-на-себя-со-стороны и все такое. Командировка эта никому не нужна, кроме меня, и делать мне там, куда я еду, нечего — видишь, я признаю, что ты прав. Просто, пока мы вместе, твоя гипнотическая личность, любимый, мешает мне трезво на тебя смотреть. А теперь я вижу из своего все более далекого далека нас обоих — тебя и меня, и многое мне понятнее. Попутчики возят с собой в маленьких баночках соль и сахар, а я нет. Ты бы непременно взял с собой соль и сахар, ты любишь путешествовать с комфортом. Ненавижу маленькие баночки! Яблоки на станциях — по рублю ведро. На обратном пути куплю, если не самолетом полечу. Мне тяжело писать тебе письмо — я не писала уже давно, потому что мы давно не расставались. Все же я скучаю; позвоню сразу же, как приеду на место, а это будет уже завтра утром. Письмо дойдет позже, но это все равно. Несмотря на все проблемы, думай немного обо мне, и не все плохое. Люблю, целую, Валентина. 2 Здравствуй, Зоечка! Звонить я тебе не буду — все же решила, что это дорого; зато вот письмо пишу. Давно не писала тебе писем — чуть ли не с пионерлагеря. Я еще в поезде; взяла с собой «Пармскую обитель», но жарко, и я все время теряю нить, приходится начинать сначала. Перед моим отъездом мы почти неделю не виделись, так что рассказываю вкратце про свои дела. Значит, командировка моя примерно по двадцать третье число — только если вдруг Георгий тебе позвонит, ты ему этого не говори, потому что он этого не знает. Может, я задержусь, и даже наверняка, но если бы я сразу об этом сказала, он рассердился бы — но ты же его знаешь, нечего рассказывать. Перед отъездом у меня с Георгием было плохо — хуже некуда. Помнишь, когда мы с тобой ходили мороженое есть, я сказала, что мы с ним, возможно, распишемся. Так вот, подробности позже, но сейчас об этом не может быть и речи, и я даже не знаю, удастся ли нам сохранить наши отношения — по крайней мере, в прежнем виде. Когда он развелся с этой сукой — извини, слова другого не могу подобрать, — я подумала, что разницы нету, распишемся мы или нет, раз уж все равно мы вместе живем. Теперь он дважды заговаривал о том, что ему нужна другая мастерская — не подвал, а лучше уже квартира, чтобы там же и жить. Я говорю — а как же запах краски, это же невозможно, а он — ничего, я привык. Спрашиваю — а как же я? Ты, говорит, можешь здесь оставаться. Боюсь спросить что-то не то, боюсь не так посмотреть; слово лишнее — и он замыкается, уходит в себя, а то и вовсе из дому уходит. Иногда мне кажется, что уже не люблю его или что уже меньше люблю. Ты мне все время говоришь, что связываться с этой богемой — смерти подобно, и мама то же самое говорит, но что же делать, Зоечка, сестреночка, если мне так везет. Ладно, не будем о грустном. Лето все-таки, и командировка моя — вроде отпуска. Хочу обдумать все и решить, и еще побыть одна — поэтому постараюсь задержаться. Со мной в купе едет забавная пара — обоим за пятьдесят или даже под шестьдесят, и они так интересно разговаривают. Она ему говорит: «Чего ты на меня реагируешь? Ты отдыхать поехал или на меня реагировать?». А он ей: «Но я же с тобой отдыхать-то поехал». Я уступила им свою нижнюю полку — по-прежнему люблю ездить наверху. На второй полке будет сегодня спать мужчина; пока он внизу сидит, и я сверху вижу, что он ничего себе. Видишь, какая я легкомысленная. Зоечка, зайдешь к маме — не заводись по пустякам; ну, ты сама знаешь. И про Георгия не говори; он в последнее время у нее — больное место. Она мало того, что просто его не любит, так еще ругается, что он на мне не женится. Казалось бы, радоваться должна, раз он ей так не нравится. Зоечка, я еще тебе напишу. Отвечать не надо — адреса еще нету, да я и приеду раньше, чем ты соберешься ответить. Целую тебя, мужа, сына. Твоя Валентина. 3 Вронский, дурак, познакомился с Анной Карениной в поезде. Сейчас на верхней полке лежит женщина по имени Валентина. От 28 до 32, русоволосая, стриженая; насколько можно снизу разглядеть, спортивного сложения, похожа почему-то на лыжницу, хотя лето, и откуда такие мысли… Лежит на животе, дышит ртом и книжку свою не читает. Болтает ногами в белых носках. Совсем-совсем чужая женщина, независимая. Я могу ей понравиться — хотя до сих пор не знаю, существуют ли в природе женщины, которым я могу нравиться. Некоторые, правда, на меня смотрят, но что это значит — кто их разберет. Как звали Вронского — не помню. Сережей что ли, или Володей. Может, нормальный был мужик. Валентина… Нормальная женщина. Господи, как я устал от истерик. Даже поезду рад на этот раз, хоть здесь ни поесть по-человечески, ни помыться, и еще эта чертова верхняя полка, меня укачивает. Впрочем, была бы нижняя — пришлось бы ее уступать женщинам и детям. У Валентины, должно быть, серые глаза. Пишет что-то. Ненормальная женщина — на верхней полке, на ходу что-то пишет. Студентка-заочница?.. Ненавижу заочниц. Дневное отделение еще носит коротенькие юбочки, еще чего-то хочет, а у этих вечная усталость в глазах; поставьте ей зачет, а то у нее дети… Гриша Судаков спит с заочницами. Возит на дачу к себе и там с ними спит. Нет, она не заочница, потому что она мне нравится. Пишет и грустно улыбается; один локоть соскальзывает с казенной подушки, пишущая рука трясется вместе с полкой... Полезу-ка я сам на свою верхнюю полку, пусть меня окончательно укачает. 4 — Нина, какая это станция? — Не знаю. — А где эти? — Какие? — Эти. — Я не вижу, что ты показываешь; вообще, я петли считаю, а из-за тебя я их не считаю. — Соседи наши где? — На берегу. В смысле, на суше. На станции, на перроне. Вон, я ее в окно вижу. — Не худенькая девушка, но в джинсах ей хорошо. — Да, интеллигентная женщина, хоть молодая. Вот сосед тоже идет, и — посмотри — подъехал к ней. Я уже видела, как он смотрел на нее. Ты видел? Я видела. Он на нее уже смотрел. А она ему уже смеется. Я же вижу, когда мужчина просто так, а когда подъезжает. Я тоже люблю бородатых. — Я знаю. — Да, если бы тебе с бородой было хорошо, ты бы у меня, как миленький, ходил с бородой. Ты белобрысый, и борода растет белобрысая, так зачем оно тебе надо. А у него борода вон черная. — Не черная. — Ну, темная. Но она темная, и ему хорошо. А тебе борода плохо...
  4. Она так ждала этой весны. Так много мыслей, планов, надежд было связано с ее приходом. Ей, как и многим другим, казалось, что с приходом тепла, солнца, распускающихся листьев что-то изменится в ее жизни, пройдет серая тоска, которую несли за собой холодные ветры зимы, отпустит сжимающее сердце ощущение безнадежности и бессмысленности бытия. Весна ассоциировалась с ярким солнцем, теплым ветерком и пьянящим, ни с чем не сравнимым ароматом цветов и влюбленности. Она ждала весны и с ней поцелуев в темных аллеях парка, прогулок по городу и ночных разговоров о самом важном, сокровенном и ни о чем. Ей грезилось, как они стоят, обнявшись, у взволнованного моря, а вдали плывут светящиеся точки — корабли. Ее любимой игрой всегда было отгадать, куда они плывут. Быть может, это огромные лайнеры, на которых веселые путешественники едят, выпивают, танцуют и предаются всем радостям морских круизов, а может, это исследовательские суда, на которых ученые ставят эксперименты и ведут серьезную научную работу, а может, на одном из этих судов такая же счастливая пара смотрит вдаль, пытаясь отгадать судьбы людей на берегу. А там где-то взволнованная мать ищет своего ребенка, а он спрятался от нее за углом, и глупыш не представляет ее ужас. Ее фантазии никогда не находили реального подтверждения, но она каждый раз упорно пыталась нарисовать свою картинку. Еще зимой она перешептывалась с подругами — они подбадривали и утешали друг друга, что скоро весна, и тогда… «Тогда» было у всех разным. Одна подруга, серьезная и обстоятельная девушка в очках, в облаках не витала. Она была погружена в науку, взор ее был суров, и достойных объектов для влюбленности она не находила. Поэтому всю боль невыраженных чувств и нереализованных желаний она выливала на окружающих, безжалостно критикуя и оценивая. Но в глубине души жила надежда, что придет весна, в одно чудесное утро она выйдет на улицу, перед ней остановится машина, из нее выйдет мужчина средних лет и подарит ей букет цветов. А потом, позже, за чашечкой кофе, которую она после долгих уговоров согласится выпить в ближайшем кафе, расскажет ей, что он какой-нибудь эксперт-аналитик, аудитор или начальник кредитного отдела одного из крупных серьезных банков. У них будет все правильно и обстоятельно. Вечером по телефону они будут обмениваться экономическими новостями, обсуждать последние события, мимоходом затрагивая политику. Вместе придут к выводу, что политика — это как-то зыбко, ненадежно, а посему не стоит внимания. По выходным они будут ужинать в тихих небольших ресторанчиках на окраинах города, потому что оба не выносят больших шумных компаний и суеты. Он ей расскажет, что, отдав юные годы учебе, потом карьере, так и не нашел времени жениться, а современные девушки слишком ветреные, у них в голове развлечения, бары, клубы, деньги, салоны красоты, они его не понимают. Она расскажет о своем неподдельном интересе к экономике, о том, как ее раздражает несерьезность и безответственность собственных подруг, обсуждающих, вместо лекций, мужчин, с которыми они встречались день, неделю или месяц назад, и — о ужас! — каждый раз это были разные… Потом будут как бы между прочим, в разговорах о важном, несмелые поцелуи. А дальше… дальше она не смела и мечтать. К слову сказать, даже эти невинные фантазии тщательно скрывались от подружек, приятельниц и большей частью от себя самой, чтоб не разочароваться. Другая подружка, душа компании, веселая хохотушка придерживалась имиджа «девушки без проблем». Она делилась со всеми и с каждым своими желаниями найти принца на белом… наверное, все-таки «мерседесе» (скромно говорила она), потому что на коне как-то некомфортно да и не современно. Она была в меру откровенна, в меру критична, дружелюбна и держала дистанцию ровно такую, чтобы нельзя было заметить мечущуюся панику в глазах: о Боже! мне уже 20, а я все одна, я до сих пор ОДНА!!!! Я совсем не так уверенна, как кажусь и не дай Бог кто-то узнает, как часто я бываю растеряна и смущена. Ей отчаянно недоставало верного рыцаря рядом, который бы нежно гладил ее переливающиеся на солнце пряди волос, целовал плавный изгиб шеи, вдыхал тонкий аромат духов, шептал о том, как она нужна ему, что он всегда будет рядом, а по ночам весело рассказывал бы смешные анекдоты в шумной компании и крепко держал ручку своей принцессы. Она грезила о нем, таком чутком и внимательном, с острым умом, но веселом и обаятельном, желательно на вышеупомянутом средстве передвижения исключительно для комфорта. Она была реалисткой и твердо знала чего хочет. Третья была царицей. В душе. С виду это была милая, приятная девушка, которой можно было поплакаться в плечо и, вытерев слезы, забыть о ней до следующего чрезвычайного происшествия. С ней было просто, легко и удобно, так как она не претендовала ни на что, была «в себе», не напрягала излишними подробностями свой жизни, но внутри бушевал огонь. Лишь изредка одной из подруг удавалось добиться, чтобы этот огонь вырвался наружу. Она редко делилась своими ожиданиями, большей частью соглашаясь с тем, что весной что-то изменится, но часто ее взгляд становился туманным, и подруги почтительно замолкали: она ждала. Ждала своего единственного, того, для кого билось ее нежное, верное страстное сердце, в надежде, что когда-нибудь он услышит его стук. В ее душе оживали и, не успев оформиться, умирали самые смелые мечты. Ей грезилась пронизанная весенним солнцем Вена, утренний кофе в маленьких уютных кафе, бесчисленные дворцы, музеи, оперы, и он рядом во фраке подает ей руку, чтобы помочь выйти из повозки, запряженной тройкой гнедых. Она мечтала о том, как уверенно он будет обнимать ее, заслоняя от ветра, когда они будут ждать такси. Как властно и вместе с тем заботливо он настоит, чтобы она накинула его куртку, ведь весеннее тепло бывает обманчиво. Она мечтала, наверное, ее мечты были самыми искренними, потому что она знала, кого ждала. Четвертая — любительница морских историй, авантюристка, бунтарка, с непокорным духом, эпатирующая окружающих, с нетерпением ждала весны. Она верила в то, что жизнь ее похожа на главы приключенческого романа. Не всегда легкого, но безумно увлекательного, не оставляющего места для скуки и обязательно со счастливым концом. И весна ей виделась отдельной главой. Еще только в ее преддверии сердце испуганно замирало: что же будет? Она ждала перемен и страшилась их одновременно. Она ждала тепла, как избавления от изживших себя иллюзий и представлений, и отчаянно не хотела познавать новые. В ее душе непостижимым образом переплетались фантазии средневековья: рыцарские турниры, честь дамы, достоинство королев, старинные замки и звук горна и амбициозность девушки нового века: последние достижения техники в виде престижных марок автомобилей, любовь к роскоши, проявляющаяся на фешенебельных курортах лазурного побережья Франции, постоянное движение к цели, совершенствование ума и тела, спорт, обучение, хобби, познание нового. Ей нравилось шагать вверх по ступенькам, преодолевая сложности и от этого становясь сильнее и сильнее. Ее душа ликовала, когда в одно прекрасное утро она понимала: еще один барьер взят, и она теперь может еще что-то. Она искала себя, попеременно участвуя в различного рода дискуссиях, акциях, конкурсах. Единственным непременным условием было свободное выражение себя. Она не терпела несвободы и безраздельно принадлежала творчеству. В этом постоянном круговороте событий, эмоций, планов и растущих амбиций ей отчаянно не хватало рядом… уже не рыцаря, а надежного друга, способного разделить ее головокружительные проекты и безумные фантазии. Она фонтанировала идеями и энергией, но как же ей было нужно, чтобы рядом был тот, кто способен их понять, принять и поддержать. Ей, бывало, отчаянно хотелось набрать один из оставшихся с зимы номеров телефонов и поделиться своей очередной победой, открывающейся перспективой или захватывающими планами. Она так ждала, что найдется тот, кто сможет любить жизнь и свободу так, как любит их она, наслаждаясь каждой секундой пребывания в этом мире, кто будет настолько смел, что сможет любить ее, ее мысли, ее страстную и ранимую душу, непредсказуемые поступки, неумное честолюбие, холодную решительность и жесткий расчет. Того, кто сможет искренне радоваться ее успехам и широкой спиной заслонить во время бури. Ничего особенного. Она просто ждала МУЖЧИНУ. Вечер манил своими ароматами, звуками оживающей природы, шумом веселых компаний подростков, выползших из подвалов, а она вспоминала каждый из последних дней зимы, когда она мечтала, строила планы, надеялась и боялась. Планы, которые не имели ничего общего с реальностью. Она вспоминала наивные мечты своих подруг о принцах и финансистах, о замках и «мерседесах» и свои собственные — о выдуманных историях, ночных откровениях, амбициозных планах и о настоящем мужчине, который сможет ее поддержать. Она погрустила еще немного, потом решительно взяла со столика ключи от машины, быстро сбежала вниз и понеслась навстречу бушующим волнам, соленым брызгам и непридуманным историям. И может, эта мечта не сбылась, но сколько их еще будет. Ведь впереди их всех ждало лето.
  5. ихтисас- специальность ----------------- друг- дост а приятель- ?
  6. Арлекин сидел, прислонившись к печной трубе. Вокруг него бродили голуби, а он играл на дудочке. Арлекин играл что-то очень знакомое. Что-то о любви, которую все ждешь, а она не приходит. Я смотрела на него из окошка. Отсюда видна соседняя крыша, на которой сидел Арлекин, и кусочек улицы. — Что ты там увидела? — спросил муж. — Ничего. Арлекин опять играет на дудочке. — Значит, будет ветер. Мы оделись и спустились вниз. Я пошла на рынок, а муж повесил табличку «открыто» на дверях часовой мастерской и занялся сломанными колесиками. Когда я дошла до конца нашей улицы, меня нагнал Арлекин. — Ты очень красивая, — сказал он и взял у меня корзинку. — Совсем как живая. — Люди так слепы, — сказала я. Мы вышли на рыночную площадь. Я купила зелень, орехи и сыр. Потом мы зашли в булочную. — Как поживаете? — выбирая для меня золотистые бублики, спросил булочник. — Прекрасно! — ответила я. Арлекин смотрел на меня сквозь стекло витрины и улыбался. Я расплатилась, и мы пошли домой. — Неужели тебе и в самом деле нравится так жить? — спросил Арлекин. Я ничего не ответила. На той стороне улицы, глядя на нас, стоял Кукольник. — Сегодня день встреч? — спросила я, перейдя дорогу. Он пожал плечами. Я дала ему пощечину. Он перехватил мою руку, поцеловал и пошел прочь, помахивая тросточкой. — Тебе надо быть осторожней, — сказал Арлекин. — Ты сделана из фарфора, а он из дерева. — Он сделан из камня! — сказала я, забирая у Арлекина корзинку. Мы подошли к дому. Я приготовила обед, а потом помогла мужу убрать в лавке. Когда стемнело, зашел вампир, что живет на соседней улице. Муж отдал ему часы старинной работы, идущие назад. У них все не как у людей. Когда мы, наконец, поднялись в спальню, я почувствовала, что руки и ноги отказываются двигаться. — Я так устала, — пожаловалась я мужу. — Дорогая, — доставая из футляра ключик, сказал он, — у тебя кончился завод.
  7. Я леплю тебя. Мои чуткие пальцы знают свое дело. В глине, согретой моими ладоням, я вижу твое лицо. Я создам тебя, а потом отдам огню. Афродита вышла из пены, ты — из огня. В мастерской очень тихо. Ты появляешься на этот свет бесшумно. Я придам твоей коже цвет. Какой ты хочешь быть? Белой, как снег? Смуглой? Я приготовил лучшие краски. Я знаю: ты тихо стоишь за моей спиной, заглядывая мне через плечо. Я чувствую твое легкое дыхание на своей щеке, чувствую, как локон твоих волос щекочет мне шею. Ты будешь скользить по воздуху, и тень твоя будет так же тонка и невесома, как и ты. Все для тебя, моя прелесть: лоскутки золотой парчи, фальшивые драгоценности, стеклянные слезы. Я нарисую алым твои губы, приклею ресницы. Какие ты хочешь волосы? Темные? Хорошо, ты будешь брюнеткой. Вот тебе туфельки, чтобы ты не бегала босиком. Как тебя будут звать? О, ты будешь иметь много имен. Может быть, Кармен, может быть, Тоска. Ты будешь блистать на сцене, моя Офелия. Моя королева Марго. Ты будешь срывать овации и лепестки цветов. Я рассыплю их своей рукой. Моя маленькая дурнушка. Моя Золушка, решившая стать принцессой. Я продлю для тебя ночь. Я остановлю для тебя время. Если ты рассердишь меня, я продам тебя тому горбуну — владельцу книжной лавки. Он любит изящные вещи. Впрочем, что я говорю? Я не смогу расстаться с тобой. Я люблю тебя. Как тебе нравится это наряд? Он сшит по последней моде. Моде прошлых веков. Дай, я поправлю твою прическу. Ты уже знаешь свою роль? Не волнуйся. У тебя получится. Ты талантлива. Я не умею делать бездарные вещи. Я показал, как надо делать реверанс, и у тебя сразу получилось. Помни, что нельзя оборачиваться к зрителям спиной, и не бойся, когда на тебя замахнется кинжалом соперница. Это все — бутафория. В следующей премьере вы будете сестрами. Улыбнись. У тебя взволнованный вид. Помни о том, что ты королева. Готова? Последняя деталь — ниточки к твоим рукам и ногам, к твоей очаровательной головке. Ниточки, прикрепленные к небольшому деревянному кресту, который я держу в своих пальцах. Твоя жизнь в моей руке, моя гордая красавица. Жаль, что теперь ты только кукла, но в этом театре кукол хозяин — я. Ты будешь двигаться, ты будешь жить, дарить свою красоту, свой талант, подчиняясь движению моих рук. Когда они устанут — замрешь и ты. Ты будешь срывать аплодисменты, вызывать улыбки и слезы. Потом занавес опустится. Зрители, забывшие, что ты — кукла, разойдутся по домам. Я выйду из тени. Я спрячу тебя в коробку, как и других, созданных мной до тебя. До следующего представления. Может быть, когда-нибудь, я вылеплю себя, и мы сыграем пьесу о том, как я любил и ждал тебя. Как ты ушла. Как я пытался отыскать твой след, а отыскал могилу. Пьеску о том, что я болен тобой до сих пор. Что ты смеешься? Ты никогда не знала меня. Спи. Уже рассвет. Тебе надо отдохнуть перед дебютом. Мне тоже. Я боюсь, что мои руки буду дрожать, когда в них окажутся ниточки твоей жизни.
  8. o qeder vaxt keçib ki üstünden..heç bilmirem ne vaxt olub bu hadise, deqiqliyi ile.... ya uşaqlığımın sonu, ya gencliyimin evveli...Ona göre genclik düşünürem ki, anam mene heyetden uzaqlaşmağa yalnız onda izn verirdi...Amma uşaqlıq da ola biler, çünki, yalnız uşaqlıq xatirelerimizi yaddaşımız bu qeder güclü hekk eliyir özüne....en aydın, eleyatımlı yerde durur bu xatireler- el atıb götürmeye ne var?!..tapıb götürdükden sonra ise en azından bir hefte şad-xürrem, hetta xoşbext olursan.... " Getdik yasemen yığmağa?"- " Getdik!" yasemenin en yaxşı işı odur ku, onu sadece elle qırırsan, kesdinse gelen il hemen budaqda gül bitmez.. Bizim heyetimizde qocaman alma ağacının yanında bir yasemen bitirdi...Aynebendden adlayıb alma ağacına, ordan da el atıb tutrduq yasemenden..Amma çıxmırdıq..Nenem deyirdi, yasemene çıxmazlar..oyun çıxartmayın özünüzden... yasemenden sallaşırdıq, budaq bize tab getirmeyib sınırdı, yıxılırdıq, qanlı-yaralı birde cumurduq o yasemen ağacına...." Nene, çox qırırıq ki, yaxşı bitsin gelen yaz". Sonra biz böyüdük, almaya çıxmırdıq, qonşu uşaqlarını şıxarırdıq... Bir il qış vaxtsız döndü...mayda qar yağdı....her qışda bele qar görmeyen yasemenimiz qurudu .... " Getdik yasemen yığmağa?"- " Getdik!" getdik...getdik dağın eteyine....men deqiq xatırlayıram ki, dağ eteyinde meşede yığırdıq yasemeni...Qaçıb qucaq-qucaq qirib-tökürdük....ellerimiz yasemenin şiresinden polietilen torba kimi sürünçek olmuşdu....Deli kimi sevinirdik buna....birde qırırdıq...topalara yığırdıq yasemen sevincimizi.... Yoldan ötenlere paylaırdıq yasemeni, eve getirib çixartmağa gücümüz çatmırdı.. Sonra da bütün vedreler, qazanlar, şüşe qablar yasemenle doldu... Yaralı ellerimize baxıb bir-birimize deyirdik ki, yene getmek lazımdı, axı yığmasan yasemeni , yasemen bitmez... Amma daha getmedik birde...Yoxsa birde t. bilmedik o meşeye geden cığırı?... Yoxsa daha dağlarda biz gezmirdik?...Yadıma sala bilmirem...yaddaşım da cığır kimi yolunu azır.... Sonra ise böyüdük, manikurlu ellerimizi yasemen şiresine batıraq ağlımıza bele gelmirdi artıq...Manikurlu ellerimize qerenfiller-qızıl güller alırdıq bize reğbet besleyenlerden..onlar ise Nesimi bazarında dost pulunun borcuna özlerine ümid alırdılar...
  9. bu gece yuxumda seni gördüm... hetta yuxudan oyananda qoxunuda duydum.... gözlerimi açmaq istemirdim....harda olduğumu anlamasamda daxilimde bir hesret üzüntüsü vardı.. bilirdim, üreyim bilirdi bunu, yox-yox, duymurdu, bilirdi...bilirdi ki, gözlerimi açsam anlayacam ki, qoxunu yuxumda qoyub getmisen.... telefon......nifret edirem seher zenglerine......gözlerimi açdım... gece ellerimden tutmuşdun...ellerimde herareti qalıb elinin.... İlahi,deyesen, deli oluram..ellerimi öpdüm...senin qoxunu almaq üçün ellerimi öpdüm....ellerimdem senin iyin gelir, ANA... "Cennet anaların ayağı altdadı",- demış Peyğemberimizin fikrini bu gün bütün aydınlığı ile anladım... Bu gece men cenneti gördüm...
  10. Cара Бернар, Михаил Станиславский и сэр Лоуренс Оливье с завистью смотрят на них из темноты ,бакинского двора через запотевшие окна их ярко освещенной кухни. — Гала, Галочка, что ты столько солишь, ты же на Новый год нас всех отравишь! — Мама, перестань, бабушка все время столько солит — и ничего. — Ты что — идиотка? Как будто не понимаешь, что мама это делает для твоего папы! — Игорь! Игорь! Полезь, мамулечка, на шкаф, достань бутыль с помидорами! Только попроси Гарика, чтобы он подержал тебе дверцу, а то если она откроется и зацепит лестницу, мальчик останется без папы, а мы без помидор! Зачем тебе знать, что именно нас больше расстроит… В неизвестно который раз они разыгрывают свою бессмертную предновогоднюю пьесу на двенадцати квадратных метрах тесной бакинской кухни под самой крышей старого четырехэтажного дома. Роли известны заранее. Сюжет не знает никто. Как и положено в настоящей пьесе, события начинают происходить задолго до каких-либо событий. Возле тяжелой входной двери раздается один звонок, второй, третий, и занавес открывается. Начало девяностых. Вечер. Зима. Мяса нет не только в мясном корпусе и в магазине «Мясо». Пробравшись через длинную кулису коридора, на сцене появляется темноликая женщина с двумя сумками невероятной величины и содержания. — Эльзочка, здравствуйте. Сколько будете брать? Есть чудная свинина, просто кошерная. — Я знаю? Думаю, немного, кило тринадцать-четырнадцать. У меня еще должно быть чуть-чуть места в морозильнике. У вас есть что-то еще? — Угадайте. Как вы думаете, кто это? В седьмой квартире мальчик сказал мне, что это слон с крыльями. Знаете, он меня обидел. В Баку последний идиот знает, что слон — это кожа и кости: чтобы в этом убедиться, достаточно один раз сходить в наш зоопарк. — Хорошо, хорошо, я вижу. Я возьму у вас эту курицу. — Эльзочка, как вам не стыдно, посмотрите, какой это шикарный гусь! Он как будто вчера из Англии! Если вы его возьмете, вы сэкономите на билетах до Лондона для всей вашей семьи. Свинина и гусь с трудом извлекаются из сумок и занимают свое место в пьесе, которая продолжает идти своим чередом. — Гарик, деточка, ты же уже большой, ты что, не понимаешь, что детям нельзя на кухню, когда бабушка с мамой там режут мясо на холодец? Если тебе так хочется приключений, запишись в космонавты, это не так опасно. — Мама, по-моему, плохое зрение — это еще не причина, чтобы делать такие большие котлеты. По-моему, если сесть ближе к столу, нам это обойдется намного дешевле… Лучше посмотри на Наилю Сохрабовну: у нее глаза, как у пятнадцатилетней, так ее котлеты вообще невозможно разглядеть!.. В неизвестно который раз они разыгрывают свою бессмертную предновогоднюю пьесу, скрупулезно следуя давно известному им тексту и постоянно от него отклоняясь. Совершенно автоматически они совершают сложнейшие, понятные только бакинским хозяйкам движения ложками, вилками, ножами, кастрюлями и сковородками, постоянно что-то помешивая, вытаскивая, подкладывая, нарезая и разговаривая, разговаривая, разговаривая. — Галочка, по-моему, уже все готово. Остался только гусь. Ты не помнишь, куда я его дела? — Мама, по-моему, ты дела его в морозильник. — Если бы я его туда дела, куда бы он оттуда делся? А так где он сейчас? О, я вспомнила! Я повесила его за окно. Игорь! Игорь! Полезь, за окно, достань нам гуся! На авансцене распахивается форточка, клубы пара вылетают из нее в темноту зрительного зала высоко под расписанным тусклыми бакинскими звездами потолком, и большой, тяжелый, еще несколько секунд назад висевший на вбитом в оконную раму гвозде предмет, похожий на опасно приблизившийся к Земле астероид, медленно втягивается в кухню, застревая в проеме и распугивая зрителей первых рядов, которые висят в воздухе прямо перед окнами совершенно незаметно для актеров. — Игорь! Какой же ты идиот! Что ты достал? Я отдаю лучшие сорок лет своей жизни этому человеку, а он взамен путает мне гуся с говядиной! Форточка распахивается снова, и еще один висящий снаружи, обледеневший и засыпанный снегом предмет, на вид еще больше и тяжелее первого, еле-еле протискивается внутрь, приводимый в движение силой, даже отдаленно не напоминающей лошадиную. — Игорь! Господи! Дайте мне воды! При чем здесь пить, мне надо побрызгать на пирожки! Что ты достал сейчас? Это же битки! Что-то безнадежно лохматое, похожее на голову, втискиваемую в гильотину, осторожно высовывается наружу, совершает несколько неуверенных движений в темноте и с тоской засовывается обратно. — Конечно! Я так и знала! Как ты его повесил? Я же тебе говорила, проверь! Я знаю, он упал во двор! Нет, я сейчас умру! Иди быстро вниз, Галина Рувимовна сегодня, по-моему, не выходила, может, он там еще лежит! В трех высоких, выходящих во двор окнах старой парадной одновременно загорается свет, раздаются шаги, и черная, едва заметная на фоне неосвещенного подъезда фигура в наброшенном наспех пальто выскакивает прямо в заледеневший партер, проклиная советскую власть и поскальзываясь на невидимых зрителям лужах. На темном асфальте, прямо под светящимися где-то у самых звезд кухонными окнами, появляется пятно фонарика и начинает медленно передвигаться по двору, то и дело останавливаясь на малейших неровностях почвы вроде окурков, бумажек и замерзшего птичьего помета; в пятне иногда возникает рука в старой перчатке и осторожно трогает некоторые из находок; слышится тихий вздох, и фонарик движется дальше, убедившись, что это не гусь. — Боже мой! Конечно, ты его не нашел! Если бы я когда-нибудь знала, что все, что ты сможешь найти в жизни, — это я, то ты бы не нашел даже этого! Значит, его съели кошки! Иди быстро в подвал, может, там от него еще что-то осталось!.. В трех высоких окнах парадной снова появляется свет, раздаются шаги, и черная фигура в пальто снова выскакивает прямо в партер и пробегает к боковой двери, проклиная уже не только советскую власть; сидящие на неудобных боковых местах хорошо видят, как где-то внизу за дверью загорается тусклая лампочка, а висящая высоко над их головами галерка замечает, как из низких полуподвальных окон бесшумно выскакивают несколько кошек и растворяются в темноте огромного зала. — И этому человеку я отдала свою руку! Спасибо маме, а то могла отдать еще и сердце!.. Какой это был гусь! Господи, наверное, мы таки никогда не будем в Лондоне… Времени остается все меньше, Новый год приближается неслышной походкой карманника, несколько десятков беспорядочно расставленных по всей сцене блюд все еще ожидают своего приготовления, и актерам становится не до гуся. Замешивая тесто, прокручивая через мясорубку котлеты и взбивая кремы, они незаметно перемешивают трагедию с драмой, драму с комедией, комедию с фарсом, а фарс снова с трагедией, умирая на ярко освещенной сцене тесной бакинской кухни в последние дни декабря. Они играют для всех, включая самих себя, независимо от происхождения, вероисповедания и национальной принадлежности. Их суфлеры, их бабушки и дедушки, лежащие на кладбище Баку, подсказывают им текст в самых трудных местах. Каждая удачная реплика встречается громким смехом, каждый поворот сюжета сопровождается напряженным молчанием, каждая точно сыгранная сцена приветствуется бурными аплодисментами, которых, правда, не слышит никто, включая самих актеров. Наконец свет в кухне гаснет, чтобы остаться только в выходящих на улицу окнах гостиной, и через несколько минут все приближавшийся и приближавшийся Новый год в одно мгновение накрывает собой старый бакинский дом, старый бакинский двор и весь Баку. Становится холоднее; зрители понемногу начинают попрыгивать, притопывать и посматривать на часы; первая новогодняя ночь сменяется первым новогодним днем, который быстро превращается в вечер, пока наконец в кухне снова не загорается свет и у холодильника не появляются две детские фигуры. — Гарик, Гарик, а мы успеем? А оно быстро застынет? — Конечно. Бабушка всегда так делает мороженое за двадцать минут. Сейчас, я только освобожу немного места… подвину этот огромный кулек… — Ой, Гарик, осторожно, он же сейчас упадет!.. Ой!.. — Так, что вы здесь делаете? Зачем вы полезли в холодильник? И откуда у вас этот кулек? Что в нем такое?.. Нет, я сейчас умру… Это гусь!!! Застывший в ожидании развязки зал облегченно выдыхает целое облако пара и заходится в неудержимом хохоте. Актеры в изумлении замирают вокруг странного, бесформенного предмета, только что неожиданно выпавшего из их собственного холодильника. Рассевшись на крышах старых бакинских домов, весь мир смотрит в их ярко освещенную желтым электрическим светом кухню на четвертом этаже старого дома рядом с Новым базаром.
  11. zam, я не сестра, брат..) Любят родину не за то, что она велика, а за то, что своя. Сенека Луций Анней (Младший)
  12. благодарствую за поправку, Максимус..
  13. вязн- рифма гирявя, да это и есть фюрсят,садяджя олараг, бу сезу даха чох Гарабаг зонасында йашайан инсанлар истифадя едир оз нитгиндя....едеби дилдя ися , демяк олар ки, ишлядилмир...
  14. Gaze, ..... здесь тоже есть окна, и панорама в них тоже красивая - заснеженное поле, деревья вдали, сугробы и припорошенный город с другой стороны, пруд обледеневший с мостиком, ивушка, вся как в хрустале..... но с этими окнами ничего не связанно.... Наверно это просто вечернее настроение, но приходит оно почти каждый день"..... ------------------------------------------------------------------------------------------------------- И здесь нет стен, на которые мы прислонялись, когда нам было тяжело и плохо или, просто, хотелось перевести дух...
×
×
  • Create New...