Velma Kelly

постоянным читателем? о, это радует. постараюсь не разочаровать.

http://www.proza.ru:8004/author.html?svyu воть она Змий, антилолита у меня "Алиса"...

Кстати, мне не гравится эта вещь... Разве что ослика люблю. Очень люблю.

шпасибо на самом деле этот рассказик - завершающий в цикле "В ритме танго..." на моей страничке Ффсё, с танго покончено.

Я часто прихожу в это кафе на улице Каминито, пью мате и записываю свои мысли. Здесь играет танго, а вечерами тела сплетаются в судорожно-страстном танце. Здесь пахнет ванилью и пылью, мягкие кресла дышат временем. Говорят, в этом кафе бывал Гардель*, кто знает, может именно за моим столиком он напевал Por Una Cabeza. Я смотрю на свои руки, на некогда тонкие мраморные кисти, а теперь сморщенные в пятнах, на огромные кольца, нанизанные на крючковатые пальцы, на пожелтевшие ломкие ногти в мелких ямках, смотрю и не понимаю как годы умудряются пролетать так скоро... Он называл меня Bruja*, за любовь к тишине, приторные духи и большие серебрянные браслеты, то и дело соскальзывавшие с тонких запястий... Он учил меня танцевать. Он смеялся и передразнивал неуклюжие движения, не понимая отчего я столбенею, как только ощущаю прикосновение его пальцев через тонкое платье. А я не могла унять непокорное сердце, не могла совладать с дрожью в коленках и неимоверным усилием сглатывала жесткий комок, подкатывающий к горлу... -Mi bruja,- говорил он, - Отчего ты такая? Ты ходишь музыкальнее, чем танцуешь, девочка! Я была для него девочкой, стеснительной школьницей, одной из многих, внимавших карамельным речам, девочкой, пьянеющей от его сигар и перестука дорогой трости. Но я была женщиной. Я была женщиной, любящей страстно и отчаянно, ревнивой, как дикая кошка, способной выцарапать глаза сопернице или заколоть возлюбленного стилетом. Ну, что Вы улыбаетесь, дорогой читатель? Хотя, да, улыбайтесь, снисходительно и ласково, вспоминая свою первую любовь – долгожданную, сотни раз виденную во сне, и себя – поглупевшего, неуверенного, измученного сомнениями. Так бывает лишь однажды, и спустя годы всё это кажется смешным, далеким и немного постыдным... - Mi bruja, ты не влюблена часом? – улыбался он, прекрасно зная ответ на свой впорос. - Влюблена, сеньор, - отвечала я, потупив взор, надеясь на невозможное, мечтая о несбыточном. - Уж не в меня ли, девочка? – он качал головой, - Ты же взрослая и сама все понимаешь... Я понимала. Вечерами он сидел в этом кафе с увядшими женщинами, смотрел на их напудренные рыхлые лица, на истончившиеся губы и морщинистую грудь в вырезе дорогого платья, танцевал, шепча на ухо что-то, от чего они дребезжаще смеялись и нервно поправляли прическу. А поутру они уходили от него заплаканными, счастливыми вернувшейся верой в себя, в свою привлекательность и молодость. Он же пересчитывал деньги и задумчиво смотрел на фотографию в позолоченной рамке – молодая женщина, некрасивая, но удивительно притягательная, сидела, скрестив руки на груди, чуть наклонив изящную головку с короткими вьющимися волосами. Как я хотела походить на нее, умершую от туберкулеза, прелестную француженку, привезенную им, словно трофей, из Марселя... Моя мать сдавала ему эту комнату с темными шелковыми обоями, некогда роскошной, а теперь дряхлой мебелью: у стены стояла кровать с запыленным балдахином, рядом низенький костяной столик, в углу большой отцовский секретер, уставленный пустыми бутылками и книгами в потрепанных стертых обложках, напротив диван, обитый сливовым бархатом и пара кресел. - Mi bruja, - заговорчески шептал он, - когда нибудь ты станешь таким же старым обмылком, как те дамы, что выскальзывают утром из моей комнаты, кутаясь в черную вуаль, боясь быть узнанными и опозоренными, тогда... Он делал паузу и отпивал из треснувшего бокала шампанское. - Тогда ты вспомнишь меня и поблагодаришь... - За что? – спрашивала я, сжимая кулаки так, что ногти до крови впивались в ладони, но он не отвечал, лишь переводил взгляд на фото и грустно улыбался. Он умер. Нет, дорогой читатель, я не заколола его стилетом и не отравила мышьяком, это произошло уже тогда, когда я вышла замуж и уехала в необычную, пугающе-экзотическую страну... Мне рассказывали, что он долго болел. Моя мать и прочие постояльцы нашего небольшого пансиона ухаживали за ним, подкармливали, оплачивали визиты врачей, но он неминуемо угасал и отдал богу душу в сочельник. Нашли его рано поутру, будто мирно спящего, прижав к груди портрет в золоченой рамке... В тот самый день я, изнывая под лучами обжигающего солнца, брела по пустынном улочкам, вдыхая аромат кардамона, циннамона, и еще целого букета неизвестных мне прянностей; мимо проплывали павами узкоглазые прелестницы в расшитых одеяниях, под, казавшимися игрушечными, разноцветными зонтиками. Они изредка окидывали меня удивленными взглядами, морща отбеленные лбы, будто давая понять, что мне тут не место; проносились крикливые рикши, оглашая окрестности зазывными криками; в воздухе плотной шторой висела влажная пыль, моя блуза липла к разгоряченному телу. Я брела по извилистым кривым улочкам, редкий ветерок нашептывал мне слова полузабытого танго, и я не понимала отчего мутнеет перед глазами, а обжигающие капли стекают по лицу, свисают с дрожащего подбородка и падая, моментально впитываюстя в серый песок... «Mi bruja,» - услышала я и обернулась, улица была пуста. Я сижу в своем любимом кафе, перебираю воспоминания словно четки, записываю их в толстый блокнот,потягиваю через бомбилью* обжигающий мате и слушаю танго... Я почти не помню своего мужа – пожилого сухощавого человека, смуглого со сросшимися на переносице бровями – овдовела через четыре месяца после свадьбы... Но я помню своего любовника, удивительно стройного раскосого азиата со смуглой безволосой кожей, величественного, словно император, и ревнивого, словно шекспировский мавр. Он покупал мне яркие платья, расшитые мелкими цветами и драконами, пел длинные, для меня нескончаемые, песни на непонятном языке, учил пользоваться палочками. Я тщетно старалась ухватить ими рис, палочки скрещивались и выскальзывали из рук, он смеялся, обнажая ровные белоснежные зубы... Он запирал меня в доме с тонкими стенами, через которые слышно было как кипит улица, сквозь щели проникали запахи восточных яств и огромные черные жуки, я бросалась в них шелковыми туфельками и громко визжала. Мы никуда не ходили вдвоем, либо он в одиночку, либо я под конвоем туповатой служанки в засаленном холщовом платье-рубахе вышагивала по улицам, вдыхая смрад вперемешку с ароматами прянностей... Он прекрасно владел английским, наверное лучше чем я, этот эрудированный и, в то же время, болезненно верный косным традициям человек был мне близким и непонятным, необходимым, но чужим. Я сбежала, подкупив служанку дорогой побрякушкой, его подарком. На пароходе играла музыка, я танцевала ночи напролет и засыпала лишь под утро - кажущееся невыносимо долгим путешествие пролетело незаметно в ритме танго. - Вы беззаботная птичка, - смеялся светлобровый капитан, целуя мои плечи, - Маленькая беззаботная птичка, выходите за меня. Я жмурилась от удовольствия. - Ах, капитан, не старайтесь запереть меня в клетке, я все равно улечу. Я старая и сморщенная, в неприлично открытом платье, с полной пепельницей окурков, пишу эти строки под танго, попивая мате с корицей. Мы прожили с моим вторым мужем, капитаном, чуть больше двух лет, птичка упорхнула, обронив перо на прощанье – дочь я оставила ему. Он был родом из маленькой деревушки, не умел ни читать, ни писать, маленький посудомойщик. Он еле касался моей кожи горячими пересохшими губами, и проводил кончиками пальцев по пышной груди, выпирающей из туго зашнурованного корсета. Я заставляла его скатывать поочередно с правой, а потом с левой ноги ажурные чулки, покрывать мои икры поцелуями, покусывать пальцы ног и только после позволяла слиться со мной во единое. Ему нравились эти игры, он сдувал со лба густую русую челку и называл меня по итальянски - pazza. Я хрипло смеялась, дорогой читатель, он был единственным, у кого я не требовала денег и дорогих подарков. Надеюсь, Вы не шокированы? И правильно, я спала с теми, кто мне нравился – с импозантным депутатом, дарившим обязательную золотую побрякушку после каждого визита; с рассеянным писателем-американцем, он приносил с собой бутылку анисовой водки и мурлыкал под нос дурацкие песенки, расшнуровывая мой корсет; с карточным шулером, лукавым и язвительным кокаинистом, привозившим из Парижа шелковые чулки и кружевное белье. Я отдавала им свою ласку не до конца, самый лакомый кусочек я хранила для этого мальчишки. Я устроила его в это кафе, да-да, именно в это кафе официантом. Он рос и менялся, выучился грамоте, стал писать музыку и прославился на весь мир... Как-то, спустя много лет, мы столкнулись на Пласа де Мажо, он удивленно приподнял бровь и прошел мимо, не поздоровавшись. Я не осуждаю, слава делает нас забывчивыми, ведь так? Он просто не узнал меня, конечно не узнал, как иначе... Я кутаюсь в яркую шелковую шаль с длинными кистями, мате совсем остыл, и воспоминания теснятся в голове, тускнея на бумаге. - Mi Bruja, ты прекрасна, - восклицает он, сядясь за мой столик, - Не надоело сидеть одной? Может потанцуем? Я машинально нащупываю кошелек и улыбаюсь... Утром я выйду из его комнаты счастливая, опьяненная, обманутая... *Карлос Гардель – «король аргентинского танго», музыкант, певец, киноактер (1890-1935) *bruja – исп. колдунья, ведьма. *бомбилья – трубка, через которую пьют мате. Н.О.©

ну-кась, покажите мне эту сволочь, что в школе двойки ставила, я тут придираюсь чисто с редакторско-филологической точки зрения. Хотя, вот Вам пример - есть такая писательница Маргерит Дюрас, получила она в 81-ом, кажется, боюсь ошибиться, году Гонкуровскую премию за свой роман "Любовник", ну уж куда выше? А ведь частенько в вещах ее повторы встречаются. Так что, если даже лауреат Гонкуровской премии грешит этим, то все не так уж и страшно. Хотя, в том самом романе "Любовник" повторов не было. Если честно, все зависит от жанра, в котором Вы пишите, если это сказка или что-то в стиле примитивизм (что сейчас безумно модно, кстати), повторы не только допускаются, но и приветствуются. В вашем же, ритмичном, дышущем печалью тексте, стоит их, как блошек, повылавливать - только выиграете.

мне нравятся шорты, особенно короткие джинсовые шортики-"почтитрусы". Это красиво, увы, у нас так по городу не походишь, разве что на пляже да на даче. Хмм, ну и фигура должна быть соотвествующая все таки. Я органически не перевариваю молодых женщин в шубах до пят (при +10-8 градусах), макияж как у вождя апачей, столь популярный в Азербайджане(темно-коричневая помада, черные тени - и все это посреди бела дня), терпеть не могу большие украшения и выше перечисленные рюши-воланы-оборки, могу прибавить еще бантики и пряжечки.

1. Тем пасмурным ноябрьским утром в маленькой горной деревушке появился на свет мальчик. Старая повитуха ахнула, смыв с младенца кровь и плаценту – на спине ребенка, вдоль позвоночника явно проступали девять кругов разного диаметра , словно нарисованные невидимой рукой... Будь она пообразованнее, непременно углядела бы сходство странных родимых пятен с выстроившимися в одну линию планетами, как бывает раз в несколько столетий. Но старуха ни о чем таком не слыхивала, потому боязливо перекрестилась, покачала головой и, запеленав младенца, молча передала его матери. - Что такое, Лана? – проговорила испуганная женщина, всматриваясь в личико новорожденного, - С ним что-то не так? Ты молчишь... Что случилось? Старуха нахмурилась. - Приложи его к груди, Лус, - проговорила она, не глядя на роженицу, медленно собрала окровавленные тряпки в большую корзину и вышла из комнаты. Прошло несколько дней, мальчик упрямо не пробовал материнского молока. Лишь Лус подносила его к груди, сжимал ниточкой губки и начинал кряхтеть и изворачиваться в тесных пеленках. Зато от козьего не отказыавался совсем, причмокивал и сладко щурился, когда его начинали кормить... Повитуха только качала головой на вопросы удивленной и растерянной женщины, до того уже родившей пятерых здоровых мальчишек... Старших детей Лус с трудом отрывала от груди годам к двум, а этот непохожий ни на нее, ни на мужа, ребенок, уже с первых дней не признавал в ней мать. Он хныкал, стоило его взять на руки и замолкал лишь в колыбельке, когда его наконец оставляли в покое. Да и сама Лус не чувствовала к новорожденному той горячей, всепоглощающей любви, которую испытывала к старшим сыновьям – она исправно кормила его из самодельной соски, меняла пеленки, купала, а затем спокойно клала в люльку. Укачивать младенца не требовалось, он не плакал по ночам, не капризничал, лежа в мокрых пеленках. Во время крещения мальчик ни разу не пискнул, даже когда его окунули в ледяную воду; он внимательно посмотрел на священника, произносящего его имя, будто соглашаясь... Нарекли его Каином. Шли годы, Каин рос молчаливым, нелюдимым ребенком, заговорил он очень рано, но использовал это искусство редко, лишь в случае крайней необходимости... Он мог часами гулять по лесу, сидеть в одиночестве на краю обрыва, бродить по скалами, иногда оставаясь ночевать в каком-нибудь гроте; он научился слушать и слышать звуки уходящего дня, читать послания дня наступающего по облакам, опавшей листве и помутневшему озеру... 2. Именно тогда же в ноябре, в центральной городской больнице на свет появилась девочка. Акушерка удивленно переглянулась с врачом, вдоль по позвоночнику новорожденной явно выделялялись какие-то круги, внешне похожие на выстроенные в ряд планеты солнечной системы... Её назвали Магдой. Единствення в семье, окруженная заботой и лаской, она росла тихой и, казалось, безразличной ко всему, с легкостью усваивала науки, вскоре блестяще владела иностранными языками, но легкости в общении это ей не прибавляло. Магда находила удовольствие лишь в музыке, часами просиживая у фортепьяно, она играла странные мелодии – смесь джаза и классики, босановы и аргентинского танго, разные по стилю и смыслу произведения в ее исполнении перетекали одно в другое, становясь единым и неделимым целым. Однажды, гуляя по извилистым улочкам старого города, стуча каблучками по мостовой и слыша даже в этом звуке музыку, она столкнулась со странной парой... - Здравствуй, Магда, - сказала женщина, взяв ее за руку. И прикосновение ее показалось Магде привычным и родным. - Здравствуй, Магда, - повторил сутулый старик в черном кафтане. - Ты должна найти того, кого ищешь, - проговорила женщина, протягивая Магде потемневшую от времени серебрянную монету. - Что это? – спросила девушка. - Монета, - она приведет тебя к тому, кого ты ищешь. - А кого я ищу? И ищу ли я кого-то? - Каждый из нас ищет, - усмехнувшись, проговорил старик, - Но лишь ты должна найти непременно. Магда внимательно посмотрела на монету - самая обычная, тяжелая, старая, таких у нее в кошельке полно. - Почему именно эта..? – начала было она, но не договорила... Странная пара исчезла так же внезапно, как и появилась. Магде совсем не хотелось домой, она еще раз посмотрела на монету, пожала плечами, но в кошелек ее не положила, а засунула в карман жакета. Она слонялась без дела по улицам старого города до самой ночи и вскоре так устала, что села прямо на ступеньку у чьей-то двери. Спустя пару минут послышались шаги, по мелодичному перестуку Магда сразу определила женскую походку, каблучки постукивали чуть лениво, будто женщина шла медленно, покачивая бедрами. Вскоре Незнакомка возникла из темноты. - Привет, красотка, - проговорила она сиплым голосом, - Сигаретки не найдется? - Я не курю, - ответила Магда. - А денег на сигареты не одолжишь? - Да, конечно, - проговорила Магда и машинально протянула Монету. - Сейчас вернусь, - обрадовалась Незнакомка, - Спасибо. Она вернулась очень скоро, дымя ментоловым Вог, протянула Магде банку пива и присела рядом с ней. - Какая же я дура, - корила себя Магда, - Как я могла?! В кошельке звенят монеты, ненужные, такие же, почему я отдала именно эту. - А я вот уезжать собралась, - проговорила вдруг Незнакомка, отпив пива из магдыной банки, - С хозяйкой нашей разругалась, она все деньги себе забирает уже который раз. Хватит, махну в Большой Город, там и платят побольше и не знает никто. А то, -она хохотнула, - С кем только судьба не сводила. Прикинь, вчера – дедушка моего бывшего ухажера у меня был, а до этого директор нашего интерната заявился... Ой, смехота конечно, но неудобно все же. Магда сочувствующе кивнула, думала она совсем о другом. «Ты должна найти непременно» - звучало в сознании. Но как? Без монеты? - А поехали со мной! – сказала вдруг Незнакомка, - в Большом Городе всем места хватит. 3. На этот раз капканы были пусты, Каин разочарованно вздохнул – лисы стали хитрее чем прошлой осенью, кур воровали, а ловушки обходили – где не ставь. Он вдохнул влажный осенний вохдух, взъерошил волосы и весело зашагал по лесу, изредка останавливаясь, прислушиваясь к чему-то, приглядываясь. Сегодня с лесом творилось что-то неладное, он шумел как-то иначе, нервно пролетали птицы, тревожно шелестела листва. Наконец Каин вышел к дороге, не прошел и двух метров, как, будто из под земли, выросла странная пара. - Здравствуй, Каин, - услышал он приятный женский голос и сам протянул руку, повинуясь смутному, будто заложенному в него кем-то, желанию коснуться ее. - Здравствуй, Каин, - повторил старик. - Тебя ищут, - проговорила женщина, - Ты должен исчезнуть, Каин. - Меня? Кто? - Та, которая не должна тебя найти. Женщина протянула ему саблю из помутневшей от времени, а может и от крови, стали. - Что это? – не понял Каин. - Сабля оградит тебя от той, которая не должна тебя найти. Каин уставился на резные ножны, усыпанные яркими сверкающими камнями, хотел было поблагодарить, но танственные путники будто испарились... Каин завернул саблю в свой плащ и медленно побрел домой, обдумывая проишедшее. - Эй, чокнутый! – услышал он и обернулся. На встречу вышел парень из соседней деревни. Каин сжал зубы, но промолчал, будто не услышал. - Чокнутый, я к тебе обращаюсь! Каин, не оборачиваясь, шел своей дорогой, опустив голову. Удар в спину сбил его с ног. - Я к тебе обращаюсь, урод! Ты у меня получишь, – закричал парень, нанося удар за ударом и, когда Каин попытался увернуться, поднял увесистый булыжник... Сталь прошла словно по маслу. Каин отшатнулся, отшвырнул саблю и бросился прочь, подальше от того места... Он остановился и рухнул без сил посреди леса только через час-полтора. Рубаха была мокрой от пота и крови... Каин снял ее, и почему-то, повинуясь какому-то непонятному инстинкту, поднес к лицу, зарылся в мокрую ткань и ощутил на губах солоноватый металлический привкус. - Здравствуй, - молвил появившийся откуда-то Ослик. - Здравствуй, - равнодушно ответил Каин. - Поехали? – предложил Ослик. - Я сошел с ума? - Почему ты так думаешь? - Ослы не разговаривают. - Кто это тебе сказал? Каин задумался. - Но никто никогда не встречал говорящего осла. - И это доказывает, что ослы не умеют говорить? - И что же я первый, с кем разговаривает осел? - Нет, конечно. Ты поедешь или как? Каин покорно уселся на спину Ослику. Они ехали неспеша, иногда останавливались в лесу, где Каин с легкостью находил место для ночлега себе и Ослику, тогда они разжигали костер и садились любоваться пестрым пламенем... Ослик рассказывал занимательные истории о средневековых рыцарях и драконах, о принцессах, уснувших, уколовшись веретеном, о девочке-замарашке, попавшей на бал в хрустальных туфельках и о красавице Магде, ищущей того, кого она не знает... Шли дни, недели. Ну, вот и все, - сказал однажды Ослик, остановившись у большого кактуса, - Туда мне дороги нет. Там Большой Город. - Так пошли в другую сторону, - обрадовался Каин, про города он слышал от сельского фельдшера, тот рассказывал, что по бескрайним улицам ходят толпы, полчища людей, что все спешат, незнакомы друг с другом и никому ни до кого нет дела... - Ты не понял, - грустно сказал Ослик, - Это мне нельзя туда, а ты должен... Он потерся мордой о ладонь Каина, и побрел прочь. - Я никуда не пойду без тебя! – твердо произнес Каин. Ослик остановился. - Как ты представляешь себе прогулку с осликом по Большому Городу?! Что про тебя подумают? - А мне плевать, - улыбнулся Каин, - Ты мой единственный друг, или с тобой или никак... 4. Магда устала стоять у обочины. Пронизывающий промозглый ветер прошивал ее стежок за стежком. Окоченели ноги в тонких сетчатых чулках. - Ну как? - спросила подоспевшая с термосом Незнакомка, - Есть клиенты-то? Магда отрицательно покачала головой. - Ну, че ты такая непутевая?! – взорвалась Незнакомка, - Толку от тебя! Второй день тут телепаешься, а толку никакого? Вроде и мордашка и фигурка, а... мужики от тебя шарахаются будто! Магда шла и шла, кутаясь в тонкую куртенку, расшитую стразами, в след ей неслась брань Незнакомки, но она не слушала... Магда думала, не переставая, думала о Монете и о том, кого она должна непременно найти. Она перебирала в памяти всё, случившееся с ней, пока не увидела знакомое, абсолютно родное лицо. Навстречу ей брел парень с плюшевым осликом, каких полно в магазинах. Он сжимал игрушку в руке и улыбался беззаботно и весело. Порой задевал плечом прохожих, пару раз его чуть не сбила машина... Люди шарахались и крутили пальцем у виска, а он улыбался, не им - себе и плюшевому ослику. - Сумасшедший, - подумала Магда, но последовала за ним. Каин улыбался очередным остротам Ослика, который от сказок потихоньку перешел к анекдотам. Ему было весело и спокойно, город казался пустым, словно вымершим. Ни единой души вокруг... А Магда шла за ним, твердо зная, что не должна этого делать... Любовь шла вслед за Безумием, повинусь воле Времени и Судьбы.

Грустно, чувственно, отчаянно грустно... Есть пара претензий к технике, это я не как читатель (как читатель я чуть не захныкала), а как филолог говорю, повторы, использование одного и того же слова, вместо замены синонимом, пара лишних деталей вроде "придерживая шляпу на голове" - ее придерживать только на ней и можно, в остальных случаях ее можно только держать. Но это детали. Незначительные и не важные. Слог на самом деле хорош. Один ритм. Общее впечатление - чувственно и правдиво, цепляет.

не знаю, это всё Тарантино... Не любит ее вероятно!

Килл Билл-1 Значтак, если Вы японец, я настоятельно прошу Вас фильм смотреть спокойно. Потому как, если Вы японец, то чувство юмора у Вас своеобразное... Но даже, несмотря на Ваше своеобразное японское чувство юмора, гомерический хохот Вам обеспечен. Приступим? Реж., автор сценария и кто-то там еще – Квентин Тарантино. В ролях: Ума Турман (увы, заметно постаревшая), Дэйвид Карадайн, Люси Лиу, Дэрил Ханна. Давайте начистоту? Вы смотрели «Ангелы Чарли»? Да, я тоже с пятое на десятое, но все таки смотрели?О чем этот фильм? Правильно, о наемницах-суперменшах, которые работают под шефством добрейшего человека – душки Чарли. Девчонки они хорошие, друг дружку любят до слез, и занимаются исключительно «добрыми» заказами. Ну, вспомнили? Теперь представьте все наоборот! Душка Чарли – законченный негодяй (бэнг-бэнг), на него работают отъявленные сучки (бэнг-бэнг), одна из них не такая уж и сучка (хотя, кто знает! Бэнг!), у нее как раз свадьба (бэнг-бэнг). И тут всех убивают (бэнг-бэнг и еще раз бэнг), а Чарли, то есть Билл пускает ей пулю в голову (бэнг)! А она беременна (тут мне как-то совестно «бэнгать», мрачно промолчу). Они думали, что убили ее (бэнг), а она выжила, четыре года провалялась в коме и выжила! А тут еще такое открытие (бэнг-хихи-бэнг), санитар тр***ет коматозниц, а потом и знакомым за умеренную плату предлагает. Прибив гада-санитара, главная героиня (Ума Турман, кстати) выбирается из клиники и отправляется на поиски злодеев. Вендетта (бэнг-бэнг). Сначала, довольно скомканно разбирается с чернокожей «боевой подругой», классный момент, когда в середине драки появляется маленькая четырехлетяя дочь «жертвы», мамаша отправляет ребенка в комнату наверх, а сама предлагает героине Турман сделать кофе-брэйк. Ну, вот после кофе-брейка она и получает «перо» (бэнг-бэнг???). Потом на протяжение всего оставшегося фильма идет тарантиновский стеб над новомодым увлечением Японией... Восточные единоборства. Море крови. Японская речь. Глава японской мафии – женщина (господин японец, что Вы так нервничаете, я же Вас еще в начале рецензии предупреждала). Для справки Японию снимали в Пекине (а на фиг, бэнг-бэнг, съемки-то павильонные?). Так вот стеб классный – от разговоров на японском, до драк исключительно японскими мечами. Особенно мне понравился прикол с мечом в самолете, чуть ли не как сумочка лежит себе около главной героини, и еще мечи у мотоциклистов – классно так (господин японец, прекратите попытки харакири!). Для справки, я переодически смотрю японские фильмы по WoWoW, так там довольно часто показывают ихние триллеры, где деффачки в гольфиках и клетчатых юбчонках зверски вырезают пол-школы. Так вот, и тут Тарантино стебанулся - одна из телохранительниц Японской Мафиозы (бывшей боевой подруги, а следовательно бэнг-бэнг) именно такая девочка-подросток в школьной форме. Стёб, просто заворживающие кровавые сцены, отрезанные головы, ноги, руки и прочие конечности – но все это так жизнерадостно показано, жестоко, но смешно – кажется, только Тарантино так умеет. Игра актеров – ее и нет, это театр одного актера, зовут его Квентин Тарантино. Для меня – неплохое прикольное кино с отличным саундтрэком, я под такое отдыхаю (бэнг-бэнг!).

Ну, позволю себе не согласиться, как раз таки сплетен не было. Мне понравилось как он писал о своих женщинах, цинично - в этом он весь, но не обидив ни одну - о каждой с теплотой, Ирина Купченко, Ширли Макклейн, Наталья Аринбасарова, Жюльет Бинош... Можно было бы приписать каждой что угодно, винить в разрывах, обливать дерьмом, к примеру первая история - первая жена, сделавшая Кончаловского роганосцем (кстати, уверена, не будь ее, может и стал бы он таким же примерным, хоят бы видимости ради, семьянином, как Никита - тут, на мой взгляд, спусковым механизмом послужил вот этот первый ожог), он рассказывал о ней так нежно, хотя, конечно недостатки есть у всех и каждого, мог бы, к примеру, написать "а вот ночами она громко храпела и пускала слюни во сне." или "у нее была дурацкая привычка забывать нестиранные колготки под раковиной, к концу недели набиралась целая гора.", ну или какую-то еще тошнотворную гадость. К примеру, я читала мемуары одного из бывших мужей Волчек, это мерзко - "у нее не было денег, а я отдал все сбережения", "я уплатил ее долги", "я купил ей шубу вместо затертого в мохры старого пальто" и т.д. чуть ли не о заштопанном бюстгалтере поведал. Разве не противно? Кончаловский же своей книгой никого не поучает, не учит жизни так сказать, не смешивает никого с дерьмом, просто делится своими воспоминаниями и впечатлениями - циника, бабника, человека с тяжелым характером, но талантливого и честного. Я его зауважала пуще прежнего именно за эту искренность, мол, такой я. И честно была растрогана последней главой "Она", про его нынешнюю жену Юлю.

спасибо, признаюсь честно - автобиографична только первая глава рассказа "Сценарии сновидений", опубликованного здесь же. В остальном... Кхе. На месте моих знакомых я бы устроила автору этих рассказов темную. И "Элвис..." и "Сценарии" - это сплошной коктейль из биографий порядка десяти лиц, я разбила их истории жизни на фрагменты, а потом из лоскутков совершенно разных биографий порой незнакомых друг с другом людей лепила истории жизни своих героев. Хотя, я сама в рассказах тоже мелькаю порой, в качестве очередного лоскутка - к примеру, увлечение пятидесятыми - это я. Но вообще это распространенное заблуждение читателей - раз написано от первого лица, значит правда. Хотя, я рада, что мне удалось Вас убедить в искренности повествования.

не правда к тому же это классика - блеск, матовая помада, перламутровая. Входят и выходят из моды цвета, тенденции, но блеск для губ - это всё равно что из моды выйдут, скажем, кроссовки.

господи, а чем мы дышим? а косметика? а дезедоранты - причины возникновения озоновых дыр, а от курения умирают а сколько людей, ведущих абсолютно здоровый образ жизни, детей даже, умирают, сгорают от рака... Девочки, не засоряйте мозги этой чушью, об онкологических заболеваниях так мало известно, и еще столько сопутствующих факторов имеется, в том числе - наследственность. ЗЫ: а вот Вы в данный момент перед компом сидите, облучаетесь, это может вызвать белокровие!

ну, а кто же еще?! Привет от В. миниатюра как-никак.

PS: LA LUNA MEZZO 'O MARE - блатная итальянская песенка, по мелодии тарантелла, по тексту - хмм, жуткая пошлятина.

Вам спасибо, что читаете.

Я родилась в маленьком городке на берегу моря. Какого моря? Ну, пусть Средиземного, если Вам так угодно. Тесные улочки, словно налепленные одна на другую, перебранки в маленьких двориках - женщины в ярких платьях, кричат, высунувшись из окон: «Проститутка! Твоя мать нагуляла тебя от родного брата!» Хохот босоногой детворы, полное безразличие играющих в карты тучных мужчин, они лишь изредка рассеянно оборачиваются, почесывают, выпирающие из-под замызганных старых маек, животы и качают плешивыми головами. «Что? Моя мать? Ах ты, старая шалава! Сама-то по кабакам шлялась в молодости, а сейчас праведницей заделалась?!» Это моя тетя Тереза ругается с соседкой. Ничего особенного, вот увидите - через час они будут пить чай на нашей веранде и перемывать косточки знакомым и не очень... Я стою у ворот в темно-синем платье, мне страшно жмут новые туфли, а из-за пышной накрахмаленной юбки я не могу даже прислониться к стене. Ну, когда же он придет?! Уже час жду. А может он с этой вертихвосткой Лучией? В прошлый раз, когда я застукала их, все волосы выдрала гадине, на этот раз похуже будет, церемониться не стану, сицилийка я или нет! «Винченцо! Сколько тебя можно ждать!» - это я своему жениху. Знакомьтесь. Ну, как? Нравится? Он у меня красивый и очень умный - студент, почти врач. Ну, ладно, ветеринар, но это тоже нужная профессия. Мы идем по пышущей жаром мостовой, я держу его под руку и гордо улыбаюсь прохожим. Что сеньор Витторио? Сынок-то Марчелито похож на вашего начальника, и нечего так на меня пялиться - с женихом иду, не с любовником! Жарко, даже здесь на бульваре, мы облокотились на перила, смотрим на мутную морскую воду и небо в розовых перьях закатных облаков... Скоро начнутся танцы. Заиграет наша «Istanbul (not Constantinople)», а потом, как обычно твист, я скину тесные туфли, и... - Ты знаешь?.. - начинает Винченцо немного смущенно и замолкает. Что это он? - Не знаю, - честно признаюсь я . - Я думаю, - он делает паузу, - я думаю нам лучше разорвать помолвку… - Но почему? - восклицаю я. Он что с ума сошел?! Как разорвать? Ненормальный, я же люблю его, я уже спланировала наше будущее. Кручу бусы, то наматываю на палец, то резко отпускаю, в результате нитка рвется и все жемчужинки, до одной, падают в воду. - Я достану, - бормочет Винченцо и перелезает через ограждение... Я не дожидаюсь его и торопливо ухожу. - Донателла! Дона! - кричит он мне в след. Ну почему всегда так? Почему? Только жизнь стала налаживаться, появился любимый человек, мы же уже перевезли мое приданное в новую квартирку - пусть маленькую, но уютную, с мансардой; тетя Тереза почти закончила свадебное платье, осталось только нашить кружева на подол... Я ступаю по горячему асфальту в одних чулках, держа туфли за тонкий ремешок, который обычно до боли сжимает щиколотку... «Какая красавица!» - возглас из окна, - поднимайтесь к нам! У нас свадьба!» Пью вино и танцую под Luna Mezzo'o Mare, мотаю головой, волосы выбились из прически, шпильки рассыпались... Прощай, Винченцо, я отплясываю на свадьбе незнакомцев, я пьяна, тетя Тереза, наверное, беспокоится, стоит на дороге, кутаясь в старую, изъеденную молью, шаль и бормочет под нос проклятья. А я танцую, не твист, не шейк - веселый жаркий танец Средиземноморья. E la luna mezzo 'o mare: Mamma mia me maretari - Figghia mia a cu te ddari? Mamma mia penzaci tu. Руки в боки, с улыбкой, подмигнув незнакомому парню в черной рубашке, я пляшу тарантеллу. Ну, что смотришь, красавчик, подойди и станцуй со мной! И черт с ним, с этим Винченцо! Посмотри на мои иссиня-черные кудри, рассыпавшиеся по плечам, загляни в зеленые глаза и не вздумай говорить, что я похожа на Лоллобриджиду. После того как в кинотеатре показали «Фан-фан тюльпан» даже соседи спрашивали тетку Терезу: «Твоя Дона снялась в кино?! Когда успела?!» Нет, не говори мне, что я на нее похожа! Скажи, что я лучше! Si ti rugnu 'o pisciaolu, Iddu va, iddu veni, Sempe 'u pisci ne mani teni... Si ci pigghia 'a fantasia Ti sazizza figghiuzza mia. Как жарко. Что ты смотришь, красавчик, и белозубо улыбаешься? Налей мне еще вина. А чем занимаешься? Не ветеринар, надеюсь? Рыбная лавка у тебя?! Ну и прекрасно. Станцуем тарантеллу, это судьба - завтра же назначим день свадьбы. Н.О.

как интересно, ведь везде считается, что разбиение на абзацы только облегчает чтение.

Всем спасибо. Стерлинг, есть в этой версии пара повторов и несколько пропущенных запятых (я зануда, знаю), на моей страничке на проза.ру - все исправлено, а шероховатости я стараюсь уничтожать - путем суточного редактирования. но тут они есть: зазвонил-звонил, повторы слов в длинных предложениях - это уже чисто филологического толка придирки, но я стараюсь, чтоб и их не было. На "прозе" уже чисто, я ночью закончила редактировать.

ЗЫ: в смысле, к рассказу иллюстрацию

спасибо! Заявляю от своего имени (думаю Тота присоединится) - "Курение Вредит Вашему Здоровью! Курение провоцирует появление раковых опухолей!.. Огонька не найдется?" Прикрепляю иллюстрацию

1. Я всматриваюсь в старые фотографии, пытаясь вспомнить, почувствовать и пережить заново ушедшее, далекое, а потому кажущееся нереальным... Вот мне шестнадцать. Упрямая челка на лоб? Так кажется пелось в какой-то песенке, и у меня на фотографии длинные прямые волосы, челка до бровей и никакого намека на улыбку – чего зря зубы скалить, из школы почти выперли, шансов поступить в институт нет и в помине. Я стою у стены в узких синих джинсах и ковбойке, в руке сигарета – тогда это казалось очень «крутым»... Помню, как мы – я и Эля – прятались в школьном туалете, задыхаясь от невозможной вони, боясь прикоснуться к облеванным изжелта-желтым стенам, но с заветной пачкой Собрания. Почему-то именно эти сигареты казались нам чем-то шикарным, непременным атрибутом фам фаталь, мы собирали карманные деньги, копили всю неделю и в понедельник шли к киоску покупать. В пачке было двадцать штук, каждой из нас по одной на целую неделю, и НЗ – 6 сигарет, рассчитанные на скандалы с родителями, двойку в аттестате, расставание с очередным дружком и прочие неприятности, которые со всеми случаются в шестнадцать лет. Именно эти шесть штук я выкурила разом, когда узнала, что мать потеряла все деньги, собранные за долгие годы работы в суде – не много, не мало пятьдесят штук баксов... Деньги собранные на новую однокомнатную квартиру в спальном районе, на поездку в Испанию после выпускных экзаменов, на взятку приемной комиссии университета, исчезли словно их и не было. Мать как раз только-только уволилась, решила пожить в свое удовольствие, отдохнуть, и вложила сбережения (и почему все, а не половину? До сих пор мучаюсь этим вопросом) в какое-то дело, даже успела получить проценты за первые пару месяцев, а потом... Потом партнер по бизнесу, кстати, старый знакомый, еще с аспирантуры, внезапно исчез, испарился со всеми деньгами и документацией, прихватив вдобавок ее паспорт... Ну, этот вопрос мы уладили быстро, благо знакомства остались , оформили как утерянный и все дела... Сначала мы свято верили во всемогущество правоохранительных органов, писали письма во все инстанции, начиная с президентского аппарата и заканчивая интерполом, или наоброт начиная с интерпола и заканчивая аппаратом... Но результат был одним и тем же, точнее его, результата, не было совсем... Я выкуривала всю пачку разом и покупала новую, я пила крепкий заварной кофе, я заламывала руки перед зеркалом, но... ни капельки не ощущала себя несчастной, более того, случившееся еще больше стимулировало меня на поиски приключений, новых увлечений и неминуемых разочарований. Мама вскоре смирилась, теперь она заняла денег у родственников и надеялась устроить меня в частный ВУЗ, на заочное отделение, потому что со второго курса я обязательно должна была найти работу, начать карьеру и спасти нас от долговой ямы. Порой мне нравилась эта затея, я четко видела себя – в узком брючном костюме, да так, чтоб пиджак прямо на бюстгалтер, на высоченных шпильках, в дорогущих очках и, конечно же, отдающей распоряжения заискивающе-почтительной секретарше. Но я прекрасно понимала – в институт, пусть даже частный, меня не примут, хотя бы по причине того, что из школы с такими оценками не выпустят ни за что. Сказать, что меня это огорчало значило бы соврать, мне было откровенно по... , в смысле, до лампочки. Джек появился... Хотя, нет, что это я... Он не появился вовсе, это же я его нашла. По телефонному номеру, записанному на обложке тетради по химии, накаляканному какой-то девятиклассницей-сопливкой, мол, это «та-а-акой парень, та-а-а-акой!»... Вообще-то, если честно, там было записано три номера, и по всем трем я позвонила, первый абонент показался мне занудой, второй хамом, а третий... Третим был Джек. То есть звали его конечно совсем не так, эту кличку дала ему я, вот всегда всем даю дурацкие прозвища– дурная привычка наверное. На первое свидание они пришли втроем. Три абонента, два просто так, один с розой. А понравился мне второй - тот, что казался хамом, зеленоглазый, с копной густых светло-каштановых волос, высокий, немного сутулый, но чертовски стильно одетый. Он удивленно приподнял бровь и ухмыльнулся, я ахнула – какой импозантный, что поделать, мне было шестнадцать... Джек с первых дней стал называть меня солнышком, зайчонком, малышкой, звездочкой и т.д. и т.п. – я брезгливо морщилась, что за телячие нежности, не то что его обворожительный дружок, этот бы точно властно швырнул на кровать и назвал бы стервой – разве не круто?! Я влюбилась по уши. Ну или просто увлеклась... Это я сейчас понимаю. Все трое, Джек, Снусмумрик и Онегин (клички, данные мной) так или иначе были неравнодушны к моей скромной персоне, и каждый по своему, Джек преданно и самозабвенно, Снусмумрик, разрываясь между мной и Элей, той самой подругой, Онегин, подобно своему циничному прототипу, задумчиво разглядывая и прицениваясь... Какая школа? Какой институт? Мне это было неинтересно. Странно, что я все же получила злостчастный аттестат и, мамиными усилиями, поступила в ВУЗ... Джек. Я была ему по плечо даже на каблуках. Выский, смуглый, наполовину грек, внешне же скорее напоминавший какого-нибудь бедуина из «Алхимика» Коэльо, и я учила его целоваться... Нет, он прекрасно умел это сам, в отличие от меня, кстати. Дело в том, что к шестнадцати годам, перегуляв с половиной одноклассников, я так ни разу и не поцеловалась. Правда удивительно? Причиной, вероятно, было то, что я расставалась с каждым из них буквально через неделю после того, как начинала встречаться. Джек должен был верить в то, что я бывалая обольстительница, женщина-вамп с донжуановским списком в три листа. И он верил... Мы гуляли по раскаленным августовским улочкам, взявшись за руки, сидели допоздна в маленьком кафе на берегу моря, он посвящал мне песни, а я выспрашивала об Онегине... Наступил сентябрь, первые институткие деньки, незнакомцы и незнакомки, чужое серое здание, узкие коридоры, я решилась. Онегин ждал меня в парке у дома, выслушал довольно растерянно и прочел заунывную отповедь... Я ушла в дождь. Как красиво, наверное, это выглядело – удаляющаяся, тонкая, озябшая, я куталась в жакетку и утирала слезы... Казалось, прохожие останавливаются и смотрят мне вслед. Упиваясь своим горем, я не замечала, как мать стала продавать кольца, браслеты, цепочки, чтоб кормить меня и одевать, как она прекратила посещать салоны красоты, чинила стоптанные ботинки, а не выбрасывала, как в былые времена, осунулась и помрачнела... Меня это не касалось. Я просила новые джинсы и получала их, требовала французскую косметику и на следующий же день находила ее в ящике стола. Так прошел первый год учебы в институте. 2. Еще одна фотография. Я – жгучая брюнетка с конским хвостом, сижу в купальнике на песке, в руках «Введение в психоанализ» Фрейда. Здесь мне двадцать. Фотографировал Джек, верный, как Санчо-Пансо... Что угодно, как угодно, любыми ухищрениями, унижаясь и пресмыкаясь, только бы заработать копейку, чтоб не умереть с голода... Мать к тому времени продала машину, бабушкину квартиру, задолжала всем и каждому, а меня устроить на работу так и не смогла. Постепенно деньги закончились, мы жили на скудное пособие и мою редкую выручку от продажи бижутерии, которую я мастерила на пару с Элей. У моей школьной подружки дела шли немногим лучше, уехавший на заработки в Москву отец давно уже не посылал денег, из института ее исключили за неуплату, мать попыталась сдать комнату, но вскоре отказалась от этой идеи – студентки-съемщицы приводили по ночам обкуренных дружков и разводили тараканов. Мы обе вскоре привыкли отказывать себе во всем, лишь одно оставалось неизменным – пачка Собрания раз в неделю, в тишине - зимой у камина, укутавшись в плед, летом на подоконнике с кружкой холодного вишневого компота... Порой случалось и так, что деньги кончались, не у кого было занять, и мы сидели с мамой безвылазно в четырех стенах, доедая карамель и панировочные сухари, допивая остатки заварки. В такие дни я рыдала в голос и проклинала тот день, когда появилась на свет... Больше всего мы боялись... гостей. Нас трясло от одной только мысли, что кто-то придет и увидит, что нам нечего есть, страх перед унижением пересиливал страх перед голодом. Денег не было на проезд в общественном транспорте, да что на проезд - на гигиенические прокладки, дезедорант, шампунь, мыло, туалетную бумагу... Я искала любую работу, хотя... Нет, я вру, не любую. Я не согласилась бы работать продавщицей или официанткой, как бы тяжко не пришлось... Предрассудки, болезненная гордость, необходимо было держать марку, общаться с многочисленными знакомыми, как ни в чем не бывало, лениво соглашаться всего лишь на чашечку кофе в ресторане, будучи голодной со вчерашнего утра. И снова искать работу, обивать пороги, проходить собеседование за собеседованием... Эле в этом смысле было гораздо проще, она блестяще владела компьютером, по-английски изъяснялась почти как по-русски, была умна и крайне приятна в общении. Но и у нее все попытки устроиться в какую-либо из множества фирм, открывавшихся одна за другой, заканчивались ничем. Эля – смуглая шатенка с тонкими восточными чертами, на голову выше меня, ходощавая с острыми коленками и торчащими ключицами, смешливая и неунывающая, талантлтливая почти во всем, за что бы она ни бралась. Она прекрасно готовила, придумывая рецепты сама, и, кажется, ни разу не заглянув в поваренную книгу, она рисовала – в основном карандашные наброски, но было у нее несколько акварелей и работ маслом, на одной из них, моей любимой, была изображена маленькая бухта где-то в Средизмноморье, сонное хмурое море, рассвет, хищные чайки и маленький мальчик, лет семи, задумчиво глядящий вдаль... Эля писала рассказы, длинные, неправдоподобные истории с глупым, но интересным концом, удивительно красиво пела низким, чуть хриплым голосом, чаще всего «Отвори потихоньку калитку» или надоевший, но преобретавший новое звучание в ее исполнении, саундтрэк к набившему оскомину «Титанику». Казалось, она умела все, в отличие от меня – ленивицы и прохиндейки, была лучшей ученицей, медалисткой, любимицей учителей в школе и институте. Мне часто ставили ее в пример, и я очень злилась на это. Эля... Прекрасно танцевавшая под какие-то дикие негритянские вопли, которые она неосторожно называла музыкой. Эля... Любительница фильмов Тарантино и песен Вечно Молодого Элвиса, чаще других слушалась «Hound dog», она была к тому же актрисой – под эту песню Эля надевала широкую юбку, белые носочки и плоские туфли-лодочки, убирала волосы маленькой шелковой косынкой и преображалась в девушку из пятидесятых. Я пыталась подражать, но ничего не получалось... «У тебя другие часы,» - улыбалась подруга, - «Ты дитя шестидесятых-начала семидесятых, типичная хиппи, посмотри – ты же всегда в неизменных тесных потертых джинсах и ковбойке, твоя челка и прямые волосы до поясницы, ... Ты – дитя цветов!» Love me tender, Love me true, All my dreams fulfill… Элвис нашептывал ей приторные признания, Эля курила Собрание и писала очередной рассказ... А я думала о хиппи, об этих странных юношах и девушках, одетых в нарочито старую и рваную одежду, избравших своим гимном музыку Битлз, беспечных прожигателях жизни, мирных и мечтательных... Что стало с ними потом? Не умерли же они все разом... Неужели они стали обычными – почтенными и респектабельными господами с Уолл Стрит?! После того как Элька назвала меня «дитем цветов», я достала старый пластинки «Doors» и Хендрикса, я вникла в философию хиппи, в идеи всепоглащающей любви и непримиримого пацифизма... «Люби людей!» - проповедовали хиппи, - «Люби их уже за то, что они есть...» Меня хватило ровно на две недели. Любить «безмолвно, безнадежно» - это явно было не по мне... Кого любить? Пьяного соседа дядю Борю, который избивал жену и маленькую дочь? Нелюдей с соседней улицы, которые изнасиловали мать своего одноклассника, бутылкой в задний проход, с последующим разбиванием ее? Старинного друга семьи, который обобрал нас с матерью?! Простить? Нет, я так не могла, да и не хотела... Никакое я не дитя цветов! А Эля слушала своего Элвиса и собирала фильмы о пятидесятых, она жила двойной жизнью – играла роли в придуманном ею театре, то была обычной современной девчонкой в коротком топе и узкой юбке на бедрах, тусовавшейся на дискотеках, танцевавшей под Jay Z и R. Kelly, то превращалась в какой-то музейный экспонат, мурлыкая под нос « ...Istanbul was Constantinople, now it's Istanbul, not Constantinople... », напялив широкую юбку и соорудив на голове невообразимое нечто. Однажды у нас скупили весь товар – все яркие фенечки (дань детям цветов), бусики, клипсы и яркие огромные кольца, заработанных денег хватало на месяц и можно было прибарахлиться... Мы бродили по магазинам, выбирая сумки и блузки, чувствуя себя неотразимыми и неприлично богатыми. Возвращались, когда уже стемнело, я, как водится, проводила подругу, а потом пошла домой, мы жили на квартал выше... Криков я не слышала. В час ночи зазвонил телефон, звонила ее мама, Элю подкараулили в подъезде какие-то выродки, вырвали сумочку, избили, изнасиловать не успели - на крики примчались соседи... Они уехали в срочном порядке, сдав квартиру первым встречным, распродав анктикварную мебель, и оставив пластинки Элвиса мне... Мы с Джеком стояли на вокзале, я шмыгала носом и нервно жевала жвачку, Эля махала нам из окна удаляющегося поезда... 3. Чернобелая фотография. Мне двадцать четыре. Я в пышном свадебном платье, фате, рядом Онегин... Мы вдруг стали встречаться, к ужасу Джека и Снусмумрика, к недовольному ворчанию моей мамы, ей он категорически не нравился. Мы мало говорили, мало знали, также мало были влюблены друг в друга, но зачем-то решили пожениться... Пока Онегин был просто моим парнем или женихом, я и подумать не могла, что он окажется т а к и м мужем... На следуещее же утро после свадьбы я накинула халат, открыла балконную дверь и... Мой молодой супруг, вскочил с кровати, отшвырнул меня в угол комнаты и запер балкон на ключ. «Нечего выходить!» - сурово проговорил он, - «Приготовь мне завтрак.» «Да что ты себе позволяешь..,» - начала было я, но замолчала, он до хруста сжал моё запястье. «Я сказал,» - чеканил он слова, - «Приготовь мне завтрак.» Я молча повиновалась... Это было непоправимой ошибкой. Он запрещал мне все, что только можно было запретить - запирал на ключ, уходя на работу, не разрешал выходить на балкон, выглядывать из окна, краситься, носить облегающие и короткие вещи, посещать салоны красоты. «А зачем?!» - спрашивал он, -«Мне ты и такой нравишься, для кого прихорашиваешься? Для других мужчин?» Я бы не сказала, что его поведение было вызвано ревностью, повода для нее не было совсем, да и не любил он меня, как и я его... Я искренне удивлялась этому внезапно проявившемуся деспотизму, ведь раньше и намека на такое не было, я носила декольте и мини-юбки, красилась, как хотела. Его чудачество порой доходило до абсурда, к примеру, на пляже он приказал мне, кутаться в полотенце и сбрасывать его только, перед тем, как заходить в воду... Мне не разрешалось ездить к матери, вообще выходить из дома одной, конечно подруг не осталось ни одной. Ко всему Онегин оказался на редкость прижимистым, на просьбу купить новые сапоги, он удивленно констатировал: «Ты же еще старые не сносила!» Теперь трудные времена, когда порой нечего было есть, и мы с Элей мастерили бижутерию, вспоминались мне с улыбкой, оказывается, тогда я была счастлива... Уйти? Не могла по двум причинам, сначала я ждала, что он изменится (распространенное женское заблуждение), потом забеременела... Моя беременность не вызвала у него практически никаких эмоций, хотя, нет, он раздражался, когда меня тошнило, когда я слонялась ночами по квартире, измученная бессоницей, когда у меня понижалось давление или болела спина... Он ворчал и раздражался. Он экономил на врачах, на УЗИ я была лишь однажды, да и то в такой задрипанной клинике, где женщина-врач еще час отпаивала меня водой из под крана, а потом уложила на кушетку, покрытую грязной клеенкой... Ребенок родился мертвым, это была девочка, красивая девочка, крупненькая с темными волосами... Пуповина намоталась вокруг шеи, и она задохнулась. Муж появился в больнице лишь раз, пришел, пожевал губами, наморщил лоб и выразил свои соболезнования. Мне стало смешно и удивительно легко, у меня умер ребенок, моя частичка, моя кровиночка, и вместе с ней умерла я прежняя, точнее я возродилась, исчезло то забитое существо, которое появилось после нашей свадьбы. Мы развелись, и лишь спустя много лет я узнала, кого на самом деле любил мой бывший супруг - Онегин, как я его называла... Они дружили с Джеком с детства, вместе ходили в школу, занимались восточными единоборствами, начали писать музыку, слушали одни и те же пластинки. А потом появилась я. Отныне мое присутствие чувствовалось всюду, фотографии, разговоры обо мне, и даже когда Джек молчал, Онегин понимал о ком он думает. Он скрывал, скрывал своё, казавшееся ненормальным, влечение к лучшему другу, скрывал то, что снимал на ночь не девочек, а мальчиков, скрывал бармена Димочку, с которым коротал вечера в гостиничном номере, визажиста Рашида с тонкими пальцами и кошачей улыбкой, скрывал и прятал это за ширмой, т.е. за мной... Джек ни о чем не подозревал. 4. Яркая фотография, сделанная цифровым фотоаппаратом. Смеющиеся женщина и мужчина, на руках у них чудные карапузы-близнецы, смуглые, надувшие губки мальчуганы. Я получила ее по электронной почте вчера, прочла огромное письмо – теплое, сбивчивое, написанное транслитом, а не кириллицей... Эля, моя Эля. Любительница Элвиса Пресли и группы «Four lads», девушка из того времени, когда носили широкие юбки, крутили хулахуп, танцевали рок-н-рол и не слыхивали о мобильных телефонах, компьютерах и прочей ненужной ерунде, родившаяся в восьмидесятом по ошибке... Моя Эля вышла замуж за прекрасного человека, умного и доброго. Она живет в Брюсселе, пишет свои странные, понятные ей одной истории, умудряется публиковаться в литературных журналах, вызывая недоумение критиков, воспитывает близнецов, похожих на нее и Джека... Джек, мой верный рыцарь. Программист, пишущий на досуге удивительную музыку, что-то из психоделики, наверное, дети цветов оценили бы по достоинству... Джек, спокойный и уравновешенный, почему-то всегда напоминавший мне бедуина. Джек, которого я учила целоваться в старом сквере у дома, запрокинув голову и прикрыв глаза... Джек, которого я отпустила спустя много лет... Он живет в столице Бельгии с любимой женой и сыновьями, работает в представительстве известной компании... Я сижу на диване у торшера, укутавшись в мохеровый плед, курю Собрание с ментолом, перебираю старые фото и слушаю Хендрикса, кажется, я научилась любить людей уже за то, что они есть... Н.О.

кого-то мне это напоминает, очень напоминает... по стилю. Вы прежде, Марла, под другим псевдонимом не публиковались?