Я могу ошибаться, но иногда кажется, что вся жизнь состоит из отрывания клочков от окружающих людей, зданий, деревьев, земли, картин и примерки и пришивания некоторых к себе, затем отрывания каких-то клочков от себя и раздачи их другим людям. Процесс необратим и безостановочен. Ни один клочок, отданный ближнему, прежним не возвращается. Он приобретает иное качество, свою фишку, отныне выделяясь из клочков меня. Не знаю, хочу ли я его теперь.
Я не верю в добровольность и обоюдность всех этих игр с преображением себя и действительности. Я принимаю только постоянное движение: клочок прирастающий к твоей душе, клочок, с треском вырываемый из моего сердца и приклеиваемый к чужому кулаку, язык, под который подложен мед, и тень, из которой выцарапали ошметок, из-за чего она вечно осталась лежать, как будто потеряв честь, днем прячась в тени больших деревьев, ночью растворяясь в темноте.
Клочок к клочку мы движемся к совершенству, восстанавливая утраченное, по доброй воле отдавая самые ценные кусочки - слепящую парчовую дрянь. Дело за малым - не забыть свое предназначение: по клочкам пробежать до пестрого огромного экрана и впечатать свой клочок, кто больше, кто ярче, кто быстрей, при этом самодовольно утирая слезящийся нос первым попавшим под руку мягким клочком. Почему бы не впаять в экран этот самый клочок, он не так уж плох? По крайней мере, в нем больше смысла, чем могут дать суетливые и настырные, но неумелые руки.
Клочок к клочку. Время подгоняет нас. Время - это наскоро заштопанная рванина. Само чуть что трещит по швам. Мы сдираем собственные тела, в крови затыкая образовавшиеся несоответствия.
Мы долго примеряем, куда пришпандорить любимый розовый в цветиках клочок, находим смачную дыру и всаживаем подоспевшую вовремя иголку, забываясь от блаженства.
Недолгая, но непрерывная вереница клочков. Шаги за маленьким кусочком, нервный бег за стройным куском.
Ищи в себе мысли. Эти бестелесные клочки непоследовательного вздора. Плевать, пришивай, потом разберемся.
Я умер. Это не стало загадкой, что я принес. Я все время сжимал в кулаке свой любимый клочок. Дважды его едва не вывернули вместе с кулаком, трижды клялись оборвать мне уши, в крайнем случае, свернуть шею. Я идиотом салютовал всем им средним пальцем временно свободной другой руки. Сволочи знали, что не за что бороться. Знай, отдал бы сразу. Глядишь и нашел бы новые, тоже по-своему чудные.
Двое всклокоченных чудаков собрали меня по клочкам, а затем один к одному перекроили по своему разумению в дивный, никому не нужный свиток. На времена вечные, надо полагать. Собрав остатнее, припрятав его по карманам, эти двое зашагали, отбиваясь от протянутых рук. Нет, они шли прочь от экрана, где запечатлелись тысячи и тысячи. Их влекло неясно куда. Мой главный клочок, помысливший и пришедший от одних клочков к другим, бывшим мной, даже не успел ничего понять, как они схватили свиток, резко его распахнули, размотали и размеренным движением впечатали его в на ладан дышащее пестрое небо. Странным образом оно тотчас не рассыпалось - наоборот, натянулось крепким хрустящим куполом, создавая не тень, но свет и поддерживая бесконечную жизнь, там, на поверхности, где каждый день клочок к клочку люди сворачиваются в свитки.
