С последнего школьного звонка, с 25 мая, когда портфели откладывали в сторону, а сердце уже было там — за городом.
Мы ехали рано утром, с открытыми окнами.
Город медленно оставался позади, асфальт сменялся пылью,
а в воздухе появлялся тот самый запах —
солнца, земли и обещания лета.
На даче нас встречала тишина.
Большой двор, виноградные лозы,
и огромное тутовое дерево, под кроной которого проходила вся жизнь.
Там накрывались столы,
там пили чай,
там можно было просто быть.
Бакинская дача без базара — не дача.
С утра — ещё не жарко, но солнце уже знает своё дело.
"Хяйал "в Маштаге жил своим особым ритмом.
Там всё было настоящее:
крики, торг, пыль под ногами, запах сена, мяса и горячего хлеба.
Мы шли между рядами, а взрослые смотрели внимательно —
не на цену, а на взгляд барашка.
Это было целое искусство.
— Вот этот…
— Нет, смотри, у того спинка крепче.
— Этот на кабаб — самое то.
Барашка выбирали не спеша, с уважением.
Как будто знали: из него будет праздник, а не просто еда.
Домой возвращались уже другими.
С сумками, с предвкушением, с разговором наперебой.
На даче начиналась магия.
Разжигали мангал.
Саадж ставили уверенно, как святыню.
И вот — печёнка с гуйругом.
Нарезанная крупно, щедро.
Шипение, дымок, жир капает на угли —
и этот запах…
его невозможно забыть, невозможно повторить.
Кто-то махал картонкой,
кто-то кричал: "Не пережарь!"
Дети крутились рядом, обжигались нетерпением.
А взрослые знали: спешить нельзя.
Вкус любит спокойствие.
Потом — горячее прямо с сааджа.
Лаваш, зелень, помидоры.
Руки пахнут дымом, губы — солью и счастьем.
Разговоры ни о чём и обо всём сразу.
Смех.
Тень винограда.
Вот так и жили.
Просто.
Вкусно.
По-бакински.
Бакинские дачи помнят всё:
и дорогу на Хяйал,
и выбранного барашка,
и печёнку с гуйругом,
которая собирала всех за столом —
без приглашений и без часов.
Самое любимое место было тутовое дерево и гамак
Я всегда любила качаться в гамаке под тутовым деревом и читать книги
Оно было огромное, настоящее —
с толстой, надёжной корой и кроной такой широкой,
что под ней помещалась целая жизнь.
Гамак привязывали крепко,
он чуть поскрипывал,
и мир начинал медленно раскачиваться —
небо, листья, солнечные пятна.
Ветер шуршал в ветвях,
тутовник ронял спелые ягоды,
а время будто забывало идти.
Под этим деревом накрывались столы.
Не наспех — с уважением
Тутовая крона была как крыша дома.
Под ней не было жары,
не было спешки,
не было лишних слов.
Там говорили спокойно,
смеялись от души,
и даже молчание было вкусным.
Я лежала в гамаке,
смотрела сквозь листья на небо
и знала:
мне хорошо, и этого достаточно.
Бакинская дача —
это не место на карте.
Это гамак под тутовым деревом.
Это столы под широкой кроной.
Это чувство защищённости,
которое остаётся с тобой на всю жизнь.
Мы жили дружно — я и мои кузены, они были старше меня, шумные, живые.
А я с детства была другой.
Я любила тишину,
и когда они играли в волейбол,
я исчезала — не для них, а для себя.
У меня был тайник.
Дупло старого дерева.
Тёплое, надёжное, моё.
Никто о нём не знал.
Однажды мы с кузинами собирали деньги в бутылку от шампанского.
Считали, смеялись, спорили.
И вдруг бутылка перевернулась —
монеты рассыпались, всё смешалось.
Я обиделась.
Отдала свои монеты и молча ушла в тайник.
Я плакала тихо, без звука,
как умела с детства.
И уснула.
А на даче началась тревога.
Меня искали везде —
у соседей, на улице, под каждым кустом,
хотя выходить за пределы дачи нам было запрещено.
Папа был в ужасе.
Боялись самого страшного —
про змею, про укус, про беду.
Меня нашли в дупле.
Спящей.
Меня вынесли на свет,
посадили за стол под тутовым деревом
и напоили чаем.
Горячим, сладким,
с густым тутовым вареньем.
Этот вкус остался со мной на всю жизнь.
Вкус чая после слёз.
Вкус тишины, в которой тебя всё равно находят.
Вкус бакинской дачи,
куда я возвращаюсь до сих пор —
каждый раз, когда мне нужен покой...
