про фирдоуси я не в курсе, зато вот вам люботнейшая статья о тюрских образах в лирике низами.
"В арабских преданиях и всех до Низаминских письменных источниках Меджнун является основной фигурой. Лейли и другие женщины вращаются в его орбите. Напрашивается вопрос: случаен ли факт, что имя Лейли в заглавии поэмы стоит первым? Если сравнить эту поэму с предыдущей, то можно убедиться, что, хотя поэт изображает Ширин как сильную женщину, способную в большинстве случаев повести за собой “царя мира”, все же главным героем он считает Хосрова. В сущности Низами руководствовался целью создать “Хосровнаме”, но, увидев цельность любовной пары в лице Ширин, остановился на парном заглавии “Хосров и Ширин”. На протяжении всей поэмы поэт не забывает выдвигать на передний план изначальность образа Хосрова, вместе с тем Ширин, будучи выразительницей любви, удачи, счастья, верности, доброты, невольно оставляет возлюбленного в тени, производит впечатление главного, основного героя. Однако и после завершения поэмы Низами не смог избавиться от сомнений, кому же из двух этих образов отдать предпочтение. Несмотря на большую весомость Хосрова в структуре текста, поэт в своем представлении всегда видел Ширин впереди. И ни у кого кроме самого поэта нет права уступить это место другому.
Чем же в таком случае объяснить, что, прославившийся как символ меджнунства по всему Востоку еще до Низами и обросший легендой образ главного героя в заглавии поэмы стоит вторым после имени его возлюбленной? В большинстве любовных повестей, зародившихся в мире, по традиции имя возлюбленного стоит первым: “Юсиф и Зулейха”, “Тристан и Изольда”, “Ромео и Джульетта”, “Руслан и Людмила”, а также азербайджанские народные дастаны “Аббас и Гюлгяз”, “Тахир и Зохра”. Правда, есть исключения из правил. Зародившись в нашем фольклоре, они в качестве бродячих сюжетов перешли в соседние страны, где нашли широкое распространение. Если бы совпадение названий таких дастанов как “Асли и Керем”, “Шахсенем и Гариб” с заглавием произведения Низами носило бы случайный или традиционный характер, то, возникшие в последующие эпохи на разных языках (фарсидском и тюркском) одномотивные поэмы, не назывались бы “Меджнун и Лейли”. Тюркский поэт Шахи назвал свою поэму, отличавшуюся от других по объему “Меджнун и Лейли” или “Гюлшани-ушшаг”.
Касаясь вопроса об условности названий произведений Низами, вернее того, что Низами не считал обязательным дать поэме какое-то определенное заглавие, о чем свидетельствует факт наименования эпического цикла - “Хамсе”, данного намного позже его появления, Х.Юсифов пишет: “Роман мог быть назван и “Хосровнаме”, так как основу этого произведения составляет рождение, воспитание, любовные приключения и смерть Хосрова”. (См.: Сафарли А., Юсифов Х. Азербайджанская литература древних и средних веков, с. 101). С подобной постановкой вопроса трудно согласиться. Ибо с позиции исследователя, предлагающего дать поэме великого устада, написанной 850 лет назад и переведенной на большинство языков мира иное заглавие, так же абсурдно, как и определение древнего народа - “тюркский” или “азербайджанский” - путем депутатского опроса. Кроме того в текстах самих поэм их названия даны не в единой форме и в ряде случае противоречат друг другу. Но ни одна причина не может дать основания для изменения названий, на протяжении веков осевших в памяти.
О своих эпических произведениях, составивших “Хамсе”, Низами относительно подробно дает сведения в “Искендернаме” и, за исключением последней, ни одно из них не представлено именем одного главного героя. Если принять на веру то, что следующие строчки написаны Низами, то вот как должны звучать названия поэм, вошедших в “Хамсе”:
Сначала я устремил внимание на “Сокровищницу”,
Ибо в этом деле я отнюдь не проявлял лености.
Затем я смешал жирное и сладкое,
Занялся Ширин с Хосровом.Оттуда я тоже перекочевал
И постучал в дверь любви Лейли и Меджнуна.
Покончив и с этим преданием.
Я направил своего коня к Семи красавицам...
(Низами Гянджеви. Искендернаме. Перевод с фарси Э.Бертельса и А.К.Арендса. Баку, Элм, 1983, с. 62.)
Как видно, названия двух любовных дастанов Низами представляет в ином, чем на титульном листе, виде. Правда, в своей второй крупной поэме, указывая на наличие такого “клада, что назван “Сокровищницей тайн”, поэт сообщает:
Предание о Хосрове и Ширин не сокрыто,
Слаще него, воистину, нет предания.
(Низами Гянджеви. Хосров и Ширин. Баку, Элм, 1985, с. 45.)
Повидимому, перекладывая на стихи предание, распространенное в народе под названием “Хосров и Ширин”, поэт придал ему форму “Ширин и Хосров”. Поэт признает, что, услыхав дастан “Ширин”, он “проглотил язык от его сладости” (ширин - сладость - Р.К.). Следовательно, Ширин интересовала Низами отнюдь не меньше, возможно, и больше, чем Хосров. Однако он не допустил грубейшего искажения истории, подобно Фирдоуси, описавшему политическую победу тюркской принцессы над Хосровом. Напротив, противопоставив нравственное величие любимой героини иранской короне и престолу, он избрал более правильный путь, показав сомнительность существования Сасанидского государства без нее. И неоднократное упоминание, что образ Ширин - это созданный им самый величественный памятник, сравнение ее с любимой женой Афаг свидетельствует о том, что, говоря в “Искендернаме” о своих произведениях, поэт сознательно называет ее имя первым. Удивительно, что Низами устами своего сына Мухаммеда называет оба любовных дастана, которые тут он представляет без “ошибки”:
Ты воспел “Хосров и Ширин”,
Образовав сердца многочисленных людей.
Теперь ты обязан воспеть “Лейли и Меджнуна”,
Дабы бесценный жемчуг обрел пару.
(Низами Гянджеви. Лейли и Меджун. Баку, Элм, 1981, с. 55.)
Возможна и другая версия: названия поэм написаны по-разному из-за невнимательности переписчиков. Но в это верится с трудом. Ибо вряд ли кто-то посмел бы позднее изменить или “по ошибке” представить под иным названием эпические произведения Низами, навсегда врезавшиеся в память под их исконным заглавием.
Вывод, к которому мы пришли, таков, что в любовном дастане, созданном после “Хосров и Ширин”, поэт задавался целью выявить корни меджнунства не в самом Меджнуне, а в целомудрии Лейли. Потому что правитель Ширвана просил его:
Если можешь, подобно девственной Лейли,
Ты разукрась жемчугами слова...
(Там же, с. 53).
С другой стороны, задевая достоинство поэта, требовал от него:
Разукрась эту девственную невесту
Убранствами персов и арабов!
(Там же, с. 54.)
Ахситан прекрасно понимал, что целомудренность - это особенность тюрка. Переступить через это тюркский поэт не сможет. Может быть даже сознательно хотел он преградить путь растущей славе поэта и, оскорбляя его родной язык, вызвать у него чувство протеста, подрезать крылья вдохновению.
По мнению Т.Халисбейли, “Ахситан не мог знать об арабских письменных источниках. Манучехр III, отец Ахситана, приходившийся родственником Мазьядидам по отцовской и грузинам по материнской линии, давно уже отдалился от арабов. Его мать Тамара была христианкой” (Халисбейли Т. Низами Гянджеви и азербайджанские истоки. Баку, 1991, с. c.76). Хотя заключения о том, что Ширваншах “не знал об арабских письменных источниках”, а его отец “отдалился от арабов” кажутся не убедительными, его персидское происхождение неоспоримо. Правда, Азаде Рустамова утверждает обратное, и, ставя вопрос в другом разрезе, указывает, что “Шах, предав предков, не довольствовался отрицанием своих корней, пытался внушить эту мысль и великому поэту. И без того по велению времени во всех дворцах Азербайджана государственные документы, поэтические и научные произведения писались, в основном, на персидском языке. Персидский язык был официальным государственным языком. И потому поэт был вынужден творить на этом языке. Зачем же нужно было лишний раз выказывать презрение к родному языку?” (Рустамзаде А. Низами Гянджеви. Жизнь и мастерство. - Баку, Элм, 1979, с. 10.)
С какой целью правитель, обладающий абсолютной властью, без всякой на то причины решил “отречься от своих корней”, да еще внушал то же самое тюркскому поэту, жившему в другом краю? Думается, что подход к вопросу сквозь эту призму никому не делает чести, напротив, унижает не только самого правителя Ширвана, но и Низами, и азербайджанских тюрков.
В любом случае Ахситан, задевая самые сокровенные чувства Низами, беззастенчиво приказывал:
Тюркство не свойственно нашей верности,
[И потому] тюркоподобные слова нам не подходят.
(Низами Гянджеви. Лейли и Меджун. Баку, Элм, 1981, с. 54.)
Безусловно, эти слова не могли не задеть Низами. Внутреннее недовольство шахским “заказом” он пытается выразить сначала отказом “в культурной форме”, мотивируя его пессимизмом темы. Однако потом он решает дать резкий отпор, опираясь на силу слова. И, действительно, силой своего ума и пера Низами нанес такую пощечину тем, кто с презрением относился к тюркскому языку, что и поныне они ощущают ее силу...
Во времена Низами весь Восток знал, что Меджнун и Лейли арабского происхождения и предания, характерные для края, где был распространен ислам, из уст в уста кочевали по всем соседним странам, вызывая в людях самые возвышенные чувства. Оставшись верным традициям, Низами местом действия в поэме выбрал Аравию, подчеркнув, что Меджнун принадлежал к известному арабскому племени амири. В ответ тем, кто требовал от него создания не просто любовного дастана, а произведения “о целомудрии”, да еще украшенного “персо-арабскими” словесами, поэт повел себя так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, что “целомудрие - это особенность тюрка”. Эту цель великий художник реализовал посредством образа Лейли. Обратим внимание на сцену, где Лейли впервые предстала перед читателем:
Там была еще одна жемчужина, не просверленная для нитки ожерелья,
Из раковины другого племени -
Прекрасная девушка, не испытавшая невзгод.
Она славилась как своим умом, так и добрым именем.
Она была разукрашенной куклой, подобной луне.
И средоточием взоров, подобно стройному кипарису.
Эта красавица малейшим взором
Сверлила груди не одной тысячи (мальчиков)
Газелеглазая все время
Одним взглядом сражала весь мир.
Эта арабская луна, раз показав лицо,
Похищала сердца аджамских тюрков.
(Низами Гянджеви. Лейли и Меджун. Баку, Элм, 1981, с. 93.)
Низами рисует портрет целомудренной Лейли с большой обстоятельностью, во всех деталях и подробностях. В первую очередь он подчеркивает, что ее внешняя красота была отражением красоты внутренней. Она отличается не только нежностью, добротой и красотой, но и большим умом. Не касаясь в начале поэмы принадлежности Лейли к тому или иному племени, поэт в заключении ставит под сомнение ее арабское происхождение, говоря, что она “похищала сердца аджамских тюрков”.
Далее он демонстрирует миссию, для которой была рождена эта “жемчужина... из раковины другого племени”.
Каждое сердце склонялось к ней с любовью.
Локоны ее были словно ночь, а имя ее - Лейли.
(Там же, с. 94.)
В ходе развития событий Низами в одном месте устами Меджнуна окольным путем говорит о происхождении Лейли:
Турчанку, для которой я являюсь нерасторопной дичью
И целью стрелы,
Любимую, которой я повинуюсь от души,
Прошу, чтобы она скорее отняла мою душу.
(Там же, с. 110.)
Слово “тюрк”, “турчанка” у Низами и в восточной поэзии также употребляется в качестве синонима к слову “красивый”. Вот почему слово “турчанка” в выражении “турчанку, для которой я являюсь нерасторопной дичью” всеми переводчиками воспринято в значении “красивая”. Во многих рубаи прославленного азербайджанского поэта Гатрана Тебризи, жившего и творившего в Гяндже и Тебризе в XI веке, слово “тюрк” употребляется вместо лирической героини-красавицы, обращаясь к которой, влюбленный-ашыг выражает свои искренние чувства.
О турчанка, в Гянджу откуда ты скажи пришла?
Радость ты в душе моей зажгла.
Будучи пьяной мне поцелуй дала,
Мечтаю я, чтоб вечно пьяной ты была.
В до исламский и последующий периоды, точнее, до разгула религиозного фанатизма в эпоху Физули, в тюркских краях юноши и девушки самостоятельно приходили к решению создавать семью, причем только после знакомства и испытания друг друга. В отдельных главах эпоса “Китаби-Деде Коркут” исламские законы, хотя и противостояли огузским обычаям, не могли воспрепятствовать счастью двух молодых, арабские законы были перед этим бессильны и не срабатывали. Ни один герой не принуждался беспрекословно подчиниться воле родителя строить семейный очаг не по душе. Конечно, будущее детей всегда волновало родителей и даже, когда приходит пора, отцы Кантурала и Бамсы Бейрека пытаются подыскать им невест, но окончательным считается выбор самих юношей и брак, основанный на взаимной любви, одобряется старшими обеих сторон. Когда отцы сталкиваются с отказом своих сыновей или дочерей, они никогда не обижаются. Напротив, во всех случаях стараются помочь своим чадам соединиться по их желанию. В тюркских произведениях в отличие от арабских, молодые из-за любовных чувств не обвиняются в безумии. Объяснение некоторых поступков Лейли Низами, производящих “негативное” впечатление на общество, может быть правильно квалифицировано в аспекте ее тюркских корней. Если в арабском и персидском восприятии протест девушек против замужества с незнакомым человеком истолковывается как невоспитанность, неуважение к старшим, то для тюркских девушек, подобных, играющей мечом наравне с юношами Бану-Чичек, Бурла хатун, Селджан хатун, сражающихся вместе с мужьями против врагов или для тюркских юношей, подобных Бамсы Бейреку, Урузу, Кантуралы, ни на минуту не забывающих о своих возлюбленных, даже находясь в длительном плену и для таких старцев, как Канлы Коджа, Байбура бек, Деде Коркут, Казан хан, считающих праздником самостоятельный выбор их детьми избранника сердца, подобные явления были вовсе не удивительными. В сущности, заказ Ахситана послужил для Низами хорошим поводом в зеркале собственных преданий арабов показать и подвергнуть критике определенные законы Ислама, навязываемые также тюркским девушкам, и на фоне всего этого приветствовать возврат к обычаям дедов-прадедов. Это был прекрасный повод для выражения мыслей и чувств, теснившихся в душе поэта. Меджнунство, любовь - были лишь поводом для поэта.
По мнению Нушабе Араслы, “Говоря о пощечине, нанесенной мужу бесправной женщиной, насильно выданной замуж в условиях ислама (конечно же, защищавшей свои права), Низами на много веков опередил свое время, выступил против господствующих идей. Воспроизведение же этого мотива в тюркских поэмах есть ни что иное, как дальнейшее развитие передовых идей великого поэта в тюркской художественной литературе. Лейли описывается в тюркских поэмах еще более смелой. Она была воинственна в борьбе против среды, родителей и существующих традиций”. (Араслы Н.Низами и тюркская литература. Баку, Элм, 1980, с. 117.)
Поэт опередил свое время в том именно плане, что осознал и сумел внушить последующим поколениям важность прочности супружеских уз родного народа, формирование семейно-бытовых отношений в более прогрессивной форме. Не случайно, что все другие тюркские поэты, за исключением Мухаммеда Физули, создававшие произведения на тему “Лейли и Меджнун” - Шахиди, Хамдуллах Хамдини, Ахмед Ризвани, Ларендали Гамди и др., с большим восторгом повторили мотив “нанесения пощечины мужу”. По той причине, что Низами создал образ своей целомудренной героини в соответствии с тюркским духом. А что же послужило причиной сомнений Физули, изобразившего Лейли покорной?
Какими бы романтическими чувствами не руководствовался Физули, он был сыном своего времени и если принять во внимание эпоху и край проживания поэта, то станет ясным, что основной причиной его не было распространение тюркизма, так как в этом уже не было исторической надобности, ибо от Востока до Запада простирались кыпчакские, огузские, сефевидские, османские, теке-туркманские, монголо-татарские и каракоюнлинские степи. Просто поэт на своем родном языке хотел довести до всего мусульманского мира особенности чисто арабской морали, пятнавшие исламскую идеологию. Физули как бы претворил в жизнь то, что не сделал Низами, и в этой своей миссии ему было невыгодно представлять Лейли как турчанку. Он также не соглашался с “пощечиной, нанесенной мужу замужней женщиной”, так как восточная женщина эпохи Физули играла иную, более тонкую роль в семье, нежели бряцание оружием. Если у Низами сохранение девственности объяснялось мужественностью тюркской девушки, то Физули считал это нежностью, неприступностью, самоотверженностью, не желанием впускать в свой внутренний мир никого иного кроме Меджнуна.
Межнун, сломившись от жестокости общества и найдя покой среди диких зверей, становится пассивным. Его пропаганда дает слабинку. И он довольствуется тем, что всем, кто навещает его, доказывает свою готовность умереть во имя любви. Лейли же в самом обществе продолжат борьбу при всех случаях жизни. Ибн-Саламы не выдерживают поединка с ней, а Лейли находит в себе смелость дважды привести к себе Меджнуна. В этом смысле Низами рисует свою целомудренную героиню, как образ-поводырь, влекущий события за собой, управляющий ими, находящий выход из самых трудных ситуаций, непреклонный и волевой.
Иной раз думается, что арабское общество не могло простить Лейли пощечины, нанесенной ею законному мужу. Точно так же, если бы Лейли была арабской девушкой, вряд ли она нашла в себе смелость выполнить эту миссию. Обогащая сюжет произведения подобными острыми эпизодами, Низами хорошо сознавал это. Вот почему для большей реальности, достоверности событий он выдвигал мысль о тюркском происхождении Лейли и в самом интересном месте поэмы, в главе “Лейли отправляется гулять по саду” писал:
Лейли вышла из своего шатра,
Закрутив кончики своих кудрей,
Оросив свои розы фиалками.
Сладкоустые ее племени
Окружали ее, словно жемчужины одного ожерелья.
Звали их турчанками, поселившимися у арабов
Ибо турчанки с арабским станом прекрасны.
(Низами Гянджеви. Лейли и Меджнун, Баку, Элм, 1981, с. 137.)
Здесь налицо факт того, как великий поэт подчеркивает тюркское происхождение племени Лейли. Говоря словами Азады Рустамовой, поэма “Лейли и Меджнун”, также как и другие произведения, вошедшие в “Хамсе”, была написана на фарсидском языке. Однако “тюркский дух” пронизал и ее. Ахситан не смог лишить великого поэта этого духа. Печальный Меджнун, горестная Лейли Низами увековечились в мире, будучи “тюрками в арабском одеянии”. (Рустамзаде А. Низами Гянджеви. Жизнь и мастерство. Баку, Элм, 1979, с. 10.).
Таким образом, Низами, у подножья Кавказских гор, впервые перекладывая на стихи поруганную в аравийских степях любовь Лейли, не мог себе представить ее арабкой.
Наперекор тем, кто потребовал от него “украсить фарсидским и арабским языком” этот новый дастан о любви, Низами не приписал никому иному присущее тюрку целомудрие. Напротив, представив свою героиню, как турчанку, одарил ее самыми лучшими качествами, присущими родному народу. Словно Низами ответил Ахситану: “Ты просил у меня произведение о целомудренной Лейли, не считая преданность качеством тюрка, а тюркский язык достойным тебя. Ты не понял, что целомудрие - это качество, присущее лишь тюркским девушкам”. Низами хорошо помнил о шовинистическом отношении Фирдоуси к заказу Султана Махмуда Газневи написать “Шахнаме”, о его преднамеренном искажении истории прототюрка (туранцев) и превознесении до небес легендарных персидских правителей. Возможно Ахситан, желая претворить в жизнь наставления великого Фирдоуси своему поколению - молодежи, выразил пренебрежение к тюркскому языку, захотел повторить по отношению к тюркскому поэту то, что некогда совершил Махмуд Газневи. Низами же не счел нужным вступать в пререкания с правителем, проявив тем самым дальновидность и мудрость. В действительности же, представив Лейли турчанкой и изложив как есть диалог между собой и ширваншахом персидского происхождения, делать вывод он предоставил суду времени.
(Подстрочный перевод автора: Азербайджанская поэзия VII-XII веков. Библиотека азербайджанской классической литературы. Баку, 1989, т. 2, c. 94.)
Как видно, слово “тюрк”, будучи названием конкретной нации, обозначало также и необыкновенную красавицу, способную свести влюбленного с ума. Она целомудренна и стыдлива и, опасаясь людской молвы, способна надолго скрываться от возлюбленного, причиняя ему тем самым невыносимые страдания. Вот почему его укоризненные замечания звучат столь искренне:
О турчанка, нет в тебе совести и справедливости.
Ты любишь не сострадание, а страдание.
Нельзя избежать ущерба от страдания,
Не причиняй же страдание, наконец.
(Подстрочный перевод автора: Азербайджанская поэзия VII-XII веков. Библиотека азербайджанской классической литературы. Баку, 1989, т.2, c. 93.)
Следовательно, в поэтической структуре, в канве текста персо-язычной восточной поэзии, наряду со словами “парване” (мотылек), “шам” (свеча), “гызылгюл” (роза), “бюлбюл” (соловей), “джейран” (лань), “гюнеш” (солнце), “ай” (луна), слово “тюрк” начиная с раннего средневековья, также стало важной деталью, придающей произведению красочность. Безусловно, то, что название того или иного рода, племени, народности, несло различную смысловую нагрузку, обретало в различных литературах право быть средством выражения, описания, являлось вполне естественным процессом. Вследствие непрестанного развития историко-культурных отношений между странами, целый ряд реалий, качеств увязывались с той или иной нацией, названия которых выполняли функцию многозначных, много смысловых слов. Например, в определенные периоды под словосочетанием “араб пришел” подразумевались горе, беда, зло, гнет, налоги, слово “парс” обозначало гяура, безбожника, безыдейного человека, а словом “шумюр//шумер” называли жестоких людей, угнетателей.
В произведениях Низами радиус употребления и смысловая нагрузка слова “тюрк” были еще более обширными. Выражаясь словами основоположника современного азербайджанского государства Мамеда Эмина Расулзаде, высказанными в адрес Низами, “...кто смеет сказать “он не тюрк” поэту, который называет а) красивого и великого - тюрком, б) красоту и величие - тюркизмом, в) красивое и великое слово - тюркским, г) страну красоты и величия - Туркестаном. В эпоху, когда жил Низами, язык, как таковой, не имел значения, с точки зрения же чувств, души, патриотических аргументов, доказывающих тюркское происхождение, поэта, не одно, а тысячи”. (Мамед Эмин Расулзаде. Азербайджанский поэт Низами. Баку, 1991, с. 31.). В одном вопросе трудно согласиться с мыслителем: если бы в XII столетии “язык не имел значения”, то Ахситан не подчеркивал бы особо, чтобы его заказ-поэма “Лейли и Меджнун” - был выполнен именно на фарси, т.е. не опасался бы широкого распространения тюркского языка в ущерб персидскому и арабскому языкам. Тем самым он косвенно указывал, что население Ширвана, которым он правил, говорило на тюркском (под “тюрко-подобными словами” шах имел в виду простонародную речи хотел продемонстрировать, что эта речь “не подобает их шахскому роду”), а Низами создавал произведения и на родном языке. Выраженные на родном языке чувства и мысли поэта, вскормленные материнскими колыбельными и родными баяты, звучали бы еще более вдохновенно, правдиво и обстоятельно. Не следует вместе с тем игнорировать тот факт, что Низами на Востоке можно было бы скорее прославиться и распространить свои воззрения в различных странах посредством персидского и арабского языков. Только по этой причине великий художник слова был связан, так сказать, по рукам и ногам. Для того, чтобы созданные им творения не затерялись, он был вынужден следовать требованиям литературного письменного языка своей эпохи.
С целью более выпуклого воспроизведения состояния своих героев поэт еще в двух местах поэмы сравнивает их с тюрком. Говоря об уходе Меджнуна во имя своей любви из родных мест, он пишет:
Подобно тюркам, он собрал из дому свои пожитки
И поехал в обозе кочевников.
(Низами Гянджеви. Лейли и Меджун. Баку, Элм, 1981, с. 108.)
В другом эпизоде, вновь говоря о внешней красоте Лейли, он открыто указывает, что в Аравийских степях арабы жили в близком соседстве с тюрками. Ибо Лейли -
Бросая кокетливые взгляды,
Она подвергала набегам арабов и тюрков.
(Там же, с. 132.)
Правда, все это не дает основание высказать конкретную мысль о происхождении целомудренной Лейли. Вместе с тем описываемые поэтом черты ее внешности ничем не отличают ее от девушек, изображенных в “Китаби-Деде Коркут”. Да и нравственным своим миром, нравом и характером Лейли вовсе не похожа на покорных, легко соглашающихся с любой “подачкой” родителей и с выпавшей на их долю судьбой, арабских девушек; - скорее она напоминает свободно мыслящих турчанок, слагающих стихи, вольных в обращении, но насколько это позволено рамками тюркского менталитета. Поэт изображает Лейли более непокорной, чем Меджнун и в ответ тем, кто обвиняет ее в свободном выражении своих чувств, подобно партнеру, говорит:
Лейли, обладавшая совершенной красотой,
Была красноречива и в поэтическом слове.
Эта не просверленная жемчужина сама сверлила жемчуг
И слагала такие же девственные стихи, как она сама.
На двустишия, которые она читала о состоянии Меджнуна.
И которые были [прекрасны] как редкостные жемчужины.
Она отвечала стихами -
Жгучий огонь их она гасила влагой своих [строк].
Тайно она из крови своей месила листок
И на нем записывала свои бейты.
(Низами Гянджеви. Лейли и Меджун. Баку, Элм, 1981, с. 134.)
Газели целомудренной Лейли так же целомудренны, как и ее борьба за свою любовь. Как-то раз Меджнун схватился за меч во имя спасения своих сокровенных чувств от нападков общества. Но, осознав, что сила слова намного действенна, чем сила меча, отступил от задуманного. Его колбиипиям нет предела. И в борьбе, и в стремлении во имя любви свершить нечто неординарное, он зачастую следует за Лейли. Невозможно выразиться более мягко, ибо в любви, зиждущейся на чистоте, верности, правдивости, не должно быть места сомнениям, неверию. Меджнун же порой проявляет эти чувства и даже к целомудрию Лейли относится с сомнением. Всякий раз, убедившись в ее преданности, стыдится своих подозрений. Лейли в изображении поэта до конца предстает цельной, непреклонной натурой. В протесте Лейли нет места страхам, колбиипиям, но есть и совесть, и нравственная чистота. Она не склоняет головы перед нечеловеческими законами общества, связавшего ее по рукам, напротив, нанесенной своему мужу Ибн Саламу пощечиной, сохраняет свое целомудрие, даже находясь в рабском положении. Тем самым Лейли стремится продемонстрировать обществу, что ее право любить и быть любимой - дар Божий. Сердце невозможно ни купить, ни насиловать. Интересно то, что среди последователей поэта, написавших бесчисленное количество “Лейли и Меджнун”, лишь в тех, которые были созданы тюрками, Лейли такая же смелая, воинственная, предприимчивая и бесстрашная, как у Низами. Борьбу, начатую Меджнуном, она продолжает в своеобразной, более сильной форме. Эта хрупкая девушка с львиным сердцем, эта роза с колючими шипами совершает в арабской среде такие неожиданные поступки, которые не вмещаются в рамки ни Ислама, ни персо-арабских обычаев. С одной стороны Лейли с душевной болью переживает невзгоды взрослых, позабыв про свое горе, искренне горюет, узнав о кончине отца Меджнуна, с другой - выступает против их несправедливых решений, нарушает “этические нормы” отцов, предпринимает решительные действия, отстаивая свою независимость. Удивительно то, что арабское общество, в котором родилась и жила Лейли, еще не было готово к подобной независимости женщины. И поэтому сила, источник протеста Лейли Низами исходили от народа, который он представлял.
Лейли в поэме некоторыми своими поступками выходит за рамки средневековой женщины и вызывает удивление у жителей других стран мусульманского ареала. Так, например, она не по годам здраво относится к окружающей среде, анализирует существующие нормы и законы, хотя и безуспешно, но пытается отстоять свои права, постоянно стремится к свету, желает вырваться из четырех стен, предпринимает попытку встретиться с возлюбленным, вопреки всем обычаям, и даже шлет Меджнуну письма и предложения, уже будучи против воли выдана замуж, открыто выражает свои мысли, перекладывая их в форму газелей и, наконец, находит в себе смелость дать пощечину законному мужу, желающему физической близости с ней.
Все это свойственно быту, обычаям, общественным отношениям тюрков. Словно, вырядив в арабскую одежду, к ногам шейхов, ибн-саламов бросают не Лейли, а Бурла хатун, сражавшуюся с мечом в руках с чужестранцами, или Нигяр, дававшую в мужском обществе советы самому Кероглы. Многие черты этих героических тюркских женщин совпадают с характером Лейли Низами и как бы дополняют его. Невозможно продать, словно рабыню, тюркскую девушку, использовать ее красоту, предварительно не проложив пути к ее сердцу. По этой-то причине “грубость” Лейли Низами не вызывала удивления в тюркских краях, напротив, свободомыслие в поэме было еще более расцвечено другими тюркскими художниками слова."
Автор: Рамазан Кафарлы
Публикация: Кафарлы Р. Философия любви на древнем Востоке и Низами. Санкт-Петербург, Лейла, 2001, сс. 83-93.
