Наполеон И Будда (отрывок)

[Чужой]

Наполеон был величайшим из людей новой истории. Он

совершил, добился, имел все, что полагают для себя венцом желаний и пределом

счастья миллионы людей. Незадолго до смерти, на острове Святой Елены, у него

вырвался стон: "Боже мой, да был ли я счастлив хоть два часа в своей

жизни...".

Ты хочешь подвигов, славы, власти? А осознать перед смертью, что прожил

жизнь без счастья, хочешь? Сейчас, из малости твоего положения, тебе

кажется, что это невозможно -- по крайней мере для тебя было бы невозможно.

Когда-то и ему так казалось...

Счастье и горе -- понятия и состояния противоположные. Счастья мы

хотим, горя -- нет: по крайней мере, мы так думаем. Счастье бывает редко, а

горе -- часто. Счастья без горя не бывает -- трудности, жертвы, переживания,

а в конце концов всех похоронят, и сам помрешь, -- а горе без счастья бывает

сплошь и рядом. Счастье всегда под вопросом, а горе всегда наготове.

А когда мы в горе, что для нас счастье? Чтоб не было бы этого горя. Так

надо же понять, что отсутствие горя -- уже счастье. И, коли ты разумен,

заблаговременно принять меры.

Читатель, тебе передает привет и машет хвостиком на небесах твой милый

Артур Шопенгауэр.

По этому пути дальше всех зашел Будда Шакья-Муни. Он бросил теплое

местечко наследного принца, дворец, родителей, любимую красавицу-жену,

сокровища и одежды, обернул чресла тряпкой и сел под пальму. Все у него

было! -- но он поразился мыслью, что все это неизбежно кончится: горячо

любимые им люди смертны, и сам он смертен, и горем смерти и вечной разлуки

все кончится, и дворец может сгореть, и враг может державу уничтожить, и

зачем тогда все оно нужно, если все равно всегда знаешь, что в конечном

итоге неизбежен печальный конец. Он взглянул на земную жизнь с такой

трагической стороны и, как сказали бы сейчас, впал в депрессию.

Он понял, что земная жизнь всегда сопряжена с несчастьями. Они больно

ранят. Он хотел быть счастливым, но так, чтобы совершенно гарантировать себя

от любой возможности лишиться этого счастья. Для этого нужно не иметь не

только никаких вещей, но и вообще не иметь никаких желаний и ощущений. Ведь

желания могут не сбыться, ощущения могут обмануть. А вот если ты -- вообще

Ничто, у тебя уже вовсе ничего не отнимешь. А всеобщее великое Ничто -- это

как бы противоположный полюс бытия, противостоящий всему суетному, земному,

преходящему. И вот если ты осознаешь это великое Ничто, ощутишь себя частью

этого вечного Ничто, -- это избавление от любых возможностей несчастья, и в

этом и надо увидеть высшее счастье. Это состояние называется нирваной, и

достигается нелегко, после долгих и упорных тренировок. Пребывающие в

нирване ничего не видят, не слышат, не ощущают. И свидетельствуют, что

неземное блаженство этого состояния не сравнимо ни с чем.

Ни тебе никто не может причинить никакое зло, ни ты никому: даже

букашку давить нельзя. Кушать только горсточку риса и плоды. А кто тебе рис

даст? Найдется. Можно и дикими плодами пропитаться. Если природа изобильна

-- можно и Буддой стать. А эскимосу что прикажете делать?

В этом прекрасном учении только одно несимпатичное место: если все ему

последуют, то вскоре некому будет его проповедовать. Вы бы этого не читали,

я не писал, а все человечество было бы Великим Ничто, и кончен бал. Такой

путь к счастью представляется сомнительным -- как и все, что доведено до

полного логического завершения. Полное логическое завершение в жизни всегда

есть абсурд, хотя для понимания явления оно полезно, показательно.

Полный предел и этого абсурда демонстрируют некоторые секты, "творчески

развившие" учение Будды. Не вдаваясь в тонкости и не затрудняя себя долгими

тяжелыми тренировками, они просто молятся, психологически подготавливая себя

к решительному шагу в полное счастье, после чего совершают коллективное

самоубийство.

{Трудно удержаться, чтоб не проиллюстрировать это все еще одним

анекдотом, показательным, как вообще почти все анекдоты.

Рокфеллер как-то купил для отдыха необитаемый остров, и вот решил

наконец выбраться туда на денек отдохнуть. Тут же накануне туда вылетает

команда обслуги все подготовить, бунгало, бар. Менеджер по отдыхательным

мероприятиям видит остров и хватается за голову: "Боже мой, босс завтра

прибывает! Это что -- песок? это песок, я вас спрашиваю?! какой-то грязный

гравий!!! Песок, самый лучший, с Золотого Берега, сто тонн, три самолета --

из Ниццы, немедленно!!! А вода... что за мерзкая жижа! Фильтры, самые

мощные, "Дженерал Моторс", и голубую краску для бассейнов, тонн пять,

звоните в Майами, мигом! А что это в воде... а если акулы?! Сетку от акул,

огородить, но незаметно! А это что за поганые колючки?! Босс любит голубые

ели. Сотню елей, из Швейцарских Альп, самолет в Цюрих, по любой цене... и

садовников с розами!!!"

И сутки кипит бешеная работа. Бульдозеры рычат, водоочистители

булькают, рабочие бегают. К утру еле успели замести следы, угнали за бугор

технику и сами попрятались.

И вот садится белоснежный лайнер. Сходит по трапу Рокфеллер. Вдыхает

воздух, смотрит по сторонам... сдирает костюм, бросается в море, плещется,

потом растягивается на песочке под елью, нюхает розу и задумчиво, печально

произносит:

-- Господи, хорошо-то как... Вот так забудешь все, посмотришь на мир, и

невольно думаешь: и на хрена мне, в общем, все эти миллиарды...}

Вот вам и обретение вечного счастья путем лишения себя всех

потребностей.

Солон, сказавший, что ни одного человека нельзя счесть счастливым,

покуда жизнь его еще не кончена и неизвестно, что впереди, был бы сильно

удивлен таким решением вопроса. Все-таки, чтоб быть счастливым, как минимум

надо вообще быть.