Postman

Nikto tut ne na kogo ne naezjal, eto mi tut diskutiruem Uvajaemiy BAFA, ponyatiya ne imeyu kto ti, i tot fakt chto ti kak minimum let na 6 starshe mena zastavlaet uvajitelno otnositsa k tvoim slovam, NO ... hochu zametit chto ves sir bor vokrug tvoego posta nachalsa izza togo chto ti svazal svoi priyatnie vospominaniya so smenoy vremen. Znaesh u mena naprimer dobrie vospominaniya svazannie s nachalom 90-x - no eto vovse ne znachit chto mne bilo horosho blagodara Mihail Sergeevichu ili je blagodara naznacheniyu novogo posla Shvedsii v Sudane. To chto segodna ploho a vchera bilo horosho ne znachit chto segodna huje chem vchera. Eto znachit chto vchera bilo chtoto horoshee a segodna bilo chtoto plohoe, hotya bilo i horoshee no mi ego mogli i ne zametit. Da soglasen vozmojno v svoi 30 ya toje vspomnu svoy nineshniy vozrast: napishu nostalgicheskoe pismo, dostanu starie fotografii, pozvonu shkolnim druzyam, postroyu skvoreshnik i nakormlu bezdomnih - no nastoyashee na stanet huje ili luchshe - ono prosto budet. Da i eshe, chut ne zabil, SSSR - tuda emu i doroga, i transvestiti na ulitsah eshe ne kriteriy dla osujdeniya nineshnih vremen, uj luchshe transvestiti chem politbyuro SK KPSS. no krepites tovarishi, mi nash, mi noviy mir postroem! i vse u nas budet horosho!

))))) davno tak ne smeyalsa )), eto luchshee essey s teh por kak menaugorazdilo v etot forum )))))

Nikto ne imeet pravo obobshat odnu kategoriyu i vistupat v svoem litse ot imeni drugoy. Ne zabivayte stavit remarku chto eto vashe lichnoe mnenie. Ne nujno prinimat individumov za stereotip seloy gruppi ludey. Naschet SSSR - trudno kogoto vinit v simpatii v SSSR, nujno vrema chtobi osoznat chto raspad SSSR eto samoe luchshee chto s nami sluchilos. Komu to nravilos chto chto ktoto reshal za vas chto chitat, chto smotret, kakuyu muziku slushat, chem dishat???? Neujeli ktoto gotov promenat svodobu na stipendiyu v 64 rubla na kotoruyu mojno bilo poletet v Moskvu i vernutsa? Samaya bolshaya oshibka ludey ryano nostalgiruyushih po SSSR - to chto oni sravnivayut ego s tem chto est seychas. Naprasno. To chto tvoritsa segodna vovse ne otrajaet togo kakoy mi hotim videt svoyu stranu. No ona budet takoy i togda mi sravnim. A naschet kutabov, chayhani i bulvarnoy vishki - eto nostalgiya po bespechnoy yunosti, ne imeyushaya nichego obshego s SSSR. Prosto smena epohi sovpala s nashim vozrastom. i teplie vospominaniya detstva vsegda budut teplimi nezavisimo ot togo v kakoy strane bilo eto detstvo. Neudevitelno chto podobnaya tema vizvala stol neadekvatnii reaksii. Ya prekrasno ponimayu oba pokoleniya, hotya polagayu neslojno dogadatsa k kakomu ya sam otnoshus. Prosto ne nujno svazivat lichnie problemi s plohimi vremenami. S nailuchshimi pojelaniyami nostalgiruyushim i idushim vperyod.

na yuge

a nelza razve svoe lubimoe poprishe ne opredelat - poiskom schastya - a prosto poluchat udovolstvie ot nego. Pomnish ludey kotorie bejali za Forrestom Gampom? Vse pitalis postavit kakie to tseli i ideali, vo imya... radi...chtobi...a on okazivaetsa prosto bejal.

Estestvenno... no esli posle kajdogo posta obsujdat naskolko on pravdiv i realen, poluchitsa neinteresno i dovolno tsinichno, chto isportit vsu atmosferu foruma, chto kstati u teba neploho poluchaetsa. Vsegda est vibor: ne chitat.

Ya schastliv. i pergament mne ne pomeshaet. I eto absolutno ne vzaimoiskluchayushie ponatiya. Mojno bit schastlivim ottogo chto pishesh. Stolko vsego mojno... Vozmojno schastliv tot kto nikogda ne zadumivaetsa a schastliv li on ili net. Zvuchit vrodebi krasivo, vse kontsi sxodyatsa. An net, ocherednaya teoriya, sam je mogu oprovergnut: . Chasto dumayu o schastye i nahoju seba schastlivim. i eto vovse ne minimalizm - u mena ogromnie ambitsii. Vse ochen prosto - ya znayu sekret schastya. Hehe, tolko ya znayu ego. Znaete v chem ulovka? Vi vse ego znaete - no ne dogadivaetes chto eto i est sekret schastya. Tochnee ne hotite: Tak je budet ne interesno: namnogo interesney, kogda schaste za uglom, kogda Kennedi ubil ne Osvald, kogda jizn sozdali inoplanetane, kogda naydennaya v okeane posudina - ostatok dalekoy Atlantidi, tak intresney jit. idti k schastyu a ne imet ego, pisat, stradat, snimat, dumat, mechtat... Ocherednaya teoriya, skajite vi - KONECHNO!!! tolko ya odin znayu sekret schastya.

Bezumstvu hrabrih poem mi pesnu. Sterling, pomeshaet, ti ne smojesh mislit, govorit, chitat i mechtat...

Sterling - pisatel Orwell, na lib.ru est, pochitay - eto nechto. Dobriy - kniga skoree dla togo chtobi nenavidit komunizm, eto antiutopiya na temu k chemu mojet priyti obshetsvo s komunisticheskimi ideyami Che Guevarra - deystvitelno v knige shag za shagom pokazano kak mojno ideologicheski podavit lichnost, posle togo kak prichitivaesh - osoznaesh chto vse self-esteems, i IQ - nichego ne stoyat, horoshaya idealogiya vsegda dokajet tebe chto "gatih garadir". Nichego ne napominaet? Lana - Brazil, eto bezumnaya Fantaziya Terri Gulliama (odnogo iz Monty Piton), strannaya vesh, u mena dvoystvennoe chuvstvo po otnosheniya k etoy kartine, s 1984 nichego obshego ne imeet. Mandarin - Hvost vilayet sobakoy smotrel (Wag the dog), horoshee kino, no ne iz toy operi, v filme pokazana rabota prinsipa "people havaet" - kak mojno manipulirovay obshestvennim mneniem - posredstvom PR i marketinga. Kniga sovsem ne ob etom - 1984 - eto polnoe podavlenie lichnosti, dla sozdaniya novogo cheloveka, ugodnogo sisteme.

1984. Ya prochel ego v proshlom godu i chestno govora bil shokirovan. V knige shag za shagom dokazano chto cheloveka mojno zastavit poverit vo vse chto ugodno i navyazat luboye mnenie. Zastavit poverit chto beloe eto chernoe. A novoyaz - eto chtoto - a vpervie osoznal chto mojno morfologicheski izmenit mishlenie cheloveka. Ochen hotelos bi uznat mnenie forumchan ob etoy knige.

...naverno eto protivorechit neglasnim zakonam foruma, viveshiva post s chujoy literaturoy, no kak to obidno chto mojno projit jizn i nikogda ne uznat pro Faldum Дорога в город Фальдум бежала среди холмов то лесом, то привольными зелеными лугами, то полем, и чем ближе к городу, тем чаще встречались возле нее крестьянские дворы, мызы, сады и небольшие усадьбы. Море было далеко отсюда, никто из здешних обитателей никогда не видел его и мир состоял будто из одних пригорков, чарующе тихих лощин, лугов, перелесков, пашен и плодовых садов. Всего в этих местах было вдоволь: и фруктов, и дров, и молока, и мяса, и яблок, и орехов. Селения тешили глаз чистотой и уютом; и люди тут жили добрые, работящие, осмотрительные, не любившие рискованных затей. Каждый радовался, что соседу живется не лучше и не хуже его самого. Таков был этот край -- Фальдум; впрочем, и в других странах все тоже течет своим чередом, пока не случится что-нибудь необыкновенное. Живописная дорога в город Фальдум -- и город, и страна звались одинаково -- в то утро с первыми криками петухов заполнилась народом; так бывало в эту пору каждый год: в городе ярмарка, и на двадцать миль в округе не сыскать было крестьянина или крестьянки, мастера, подмастерья или ученика, батрака или поденщицы, юноши или девушки, которые бы не думали о ярмарке и не мечтали попасть туда. Пойти удавалось не всем, кто-то ведь и за скотиной присмотреть должен, и за детишками, и за старыми да немощными; но уж если кому выпало остаться дома, то он считал нынешний год чуть ли не загубленным, и солнышко, которое с раннего утра светило по-праздничному ярко, хотя лето уже близилось к концу, было ему не в радость. Спешили на ярмарку хозяйки и работницу с корзинками в руках, тщательно выбритые, принаряженные парни с гвоздикой или астрой в петлице, школьницы с тугими косичками, влажно поблескивающими на солнце. Возницы украсили кнутовища алыми ленточками и цветами, а кто побогаче, тот и лошадей не забыл: новая кожаная сбруя сверкала латунными бляшками. Ехали по тракту телеги, в них под навесами из свежих буковых ветвей теснились люди с корзинами и детишками на коленях, многие громко распевали хором; временами проносилась вскачь коляска, разубранная флажками, пестрыми бумажными цветами и зеленью, оттуда слышался веселый наигрыш сельских музыкантов, а в тени веток нет-нет да и вспыхивали золотом рожки и трубы. Малыши, проснувшиеся ни свет ни заря, хныкали, потные от жары матери старались их унять, иной возница по доброте сердечной сажал ребятишек к себе в телегу. Какая-то старушка везла коляску с близнецами, дети спали, а на подушке меж детских головок лежали две нарядные, аккуратно причесанные куклы, под стать младенцам румяные и пухлощекие. Кто жил у дороги и сам на ярмарку не собирался, мог всласть потолковать с прохожими и досыта насмотреться на нескончаемый людской поток. Но таких было мало. На садовой лестнице заливался слезами десятилетний мальчуган, которого оставили дома с бабушкой. Вдоволь наплакавшись, он вдруг заметил на дороге стайку деревенских мальчишек, пулей выскочил со двора и присоединился к ним. По соседству жил бобылем старый холостяк, этот и слышать не желал о ярмарке, до того он был скуп. Повсюду царил праздник, а он решил, что самое время подстричь живую изгородь из боярышника, и вот, едва рассвело, бодро взялся за дело, садовые ножницы так и щелкали. Однако же очень скоро он бросил это занятие и, кипя от злости, вернулся в дом: ведь каждый из парней, что шли и ехали мимо, с удивлением косился на него, а порой, к вящему восторгу девушек, отпускал шутку насчет неуместного рвения; когда же бобыль, рассвирепев, пригрозил им своими длинными ножницами, все сдернули шапки и с хохотом замахали ими. Захлопнув ставни, он завистливо поглядывал в щелку, злость его мало-помалу утихла; под окном поспешали на ярмарку запоздалые пешеходы, словно их ждало там Бог весть какое блаженство, и вот наш бобыль тоже натянул сапоги, сунула кошелек талер, взял палку и снарядился в путь. Но на пороге он вдруг спохватился, что талер -- непомерно большие деньги, вытащил монету из кошелька, положил туда другую, в полталера, снова завязал кошелек и спрятал его в карман. Потом он запер дверь и калитку и пустился в дорогу, да так прытко, что успел обогнать не одного пешего и даже две повозки. С его уходом дом и сад опустели, пыль стала понемногу оседать, отзвучали и растаяли вдали конский топот и музыка, уже и воробьи вернулись со скошенных полей и принялись купаться в пыли, высматривая, чем бы поживиться. Дорога лежала безлюдная, вымершая, жаркая, порой из дальнего далека едва различимо долетал то ли крик, то ли звук рожка. И вот из лесу появился какой-то человек в надвинутой низко на лоб широкополой шляпе и неторопливо зашагал по пустынному тракту. Роста он был высокого, шел уверенно и размашисто, точно путник, которому частенько доводится ходить пешком. Платье на нем было серое, невзрачное, а глаза смотрели из-под шляпы внимательно и спокойно -- глаза человека, который хоть и не жаждет ничего от мира, однако все зорко подмечает. Он видел разъезженные колеи, убегающие к горизонту, следы коня, у которого стерлась левая задняя подкова, видел старушку, в испуге метавшуюся по саду и тщетно кликавшую кого-то, а на дальнем холме, в пыльном мареве, сверкали махонькие крыши Фальдума. Вот он углядел на обочине что-то маленькое и блестящее, нагнулся и поднял надраенную латунную бляшку от конской сбруи. Спрятал ее в карман. Потом взгляд его упал на изгородь из боярышника: ее недавно подстригали и сперва, как видно, работали тщательно и с охотой, но чем дальше, тем дело шло хуже -- то срезано слишком много, то, наоборот, в разные стороны ежом торчат колючие ветки. Затем путник подобрал на дороге детскую куклу -- по ней явно проехала телега, -- потом кусок ржаного хлеба, на котором еще поблескивало растаявшее масло, и наконец нашел крепкий кожаный кошелек с монетой в полталера. Куклу он усадил возле придорожного столба, хлеб скормил воробьям, а кошелек с монетой в полталера сунул в карман. Пустынная дорога тонула в тишине, трава на обочинах пожухла от солнца и запылилась. У заезжего двора ни души, только куры снуют да с задумчивым кудахтаньем нежатся на солнышке. В огороде среди сизых капустных кочанов какая-то старушка выпалывала из сухой земли сорняки. Незнакомец окликнул ее: мол, далеко ли до города. Однако старушка была туга на ухо, он позвал громче, но она только беспомощно взглянула на него и покачала годовой. Путник зашагал вперед. Временами из города доносились всплески музыки и стихали вновь; чем дальше, тем музыка слышалась чаще и звучала дольше, и наконец музыка и людской гомон слились в немолчный гул, похожий на шум далекого водопада, будто там, на ярмарке, ликовал весь фальдумский народ. Теперь возле дороги журчала речка, широкая и спокойная, по ней плавали утки, и в синей глубине виднелись зеленые водоросли. Потом дорога пошла в гору, а речка повернула, и через нее был перекинут каменный мостик. На низких перилах моста прикорнул щуплый человечек, с виду портной; он спал, свесив голову на грудь, шляпа его скатилась в пыль, а рядом, охраняя хозяйский сон, сидела маленькая смешная собачонка. Незнакомец хотел было разбудить спящего -- не дай Бог, упадет в воду, -- но сперва глянул вниз и, убедившись, что высота невелика, а речка мелкая, будить портного не стал. Недолгий крутой подъем -- и вот перед ним настежь распахнутые ворота Фальдума. Вокруг ни души. Человек вошел в город, и шаги его вдруг гулко зазвучали в мощеном переулке, где вдоль домов тянулся ряд пустых телег и колясок без лошадей. Из других переулков неслись голоса и глухой шум, но здесь не было никого, переулок утопал в тени, лишь в верхних окошках играл золотой отсвет дня. Путник передохнул, посидел на дышле телеги, а уходя, положил на передок латунную бляшку, найденную на дороге. Не успел он дойти до конца следующего переулка, как со всех сторон на него обрушился ярмарочный шум и гам, сотни лавочников на все лады громко расхваливали свой товар, ребятишки дудели в посеребренные дудки, мясники выуживали из кипящих котлов длинные связки свежих колбас, на возвышении стоял знахарь, глаза его ярко сверкали за толстыми стеклами роговых очков, а рядом висела табличка с перечнем всевозможных человеческих хворей и недугов. Какой-то человек с длинными черными волосами провел под уздцы верблюда. С высоты своего роста животное презрительно взирало на толпу и жевало губами. Лесной незнакомец внимательно рассматривал все это, отдавшись на волю толпы; то он заглядывал в лавку лубочника, то читал изречения на сахарных печатных пряниках, однако же нигде не задерживался -- казалось, он еще не отыскал того, что ему было нужно. Мало-помалу он выбрался на просторную главную площадь, на углу которой расположился продавец птиц. Незнакомец немного постоял, послушал птичий щебет, доносившийся из клеток, тихонько посвистел в ответ коноплянке, перепелу, канарейке, славке. Как вдруг неподалеку что-то слепяще ярко блеснуло, будто все солнечные лучи собрались в одной точке; он подошел ближе и увидел, что сверкает огромное зеркало в лавке, рядом еще одно, и еще, и еще -- десятки, сотни зеркал, большие и маленькие, квадратные, круглые и овальные, подвесные и настольные, ручные и карманные, совсем крохотные и тонкие, какие можно носить с собой, чтоб не забыть свое лицо. Торговец ловил солнце блестящим ручным зеркальцем и пускал по лавке зайчики, без устали зазывая покупателей: -- Зеркала, господа, зеркала! Покупайте зеркала! Самые лучшие, самые дешевые зеркала в Фальдуме! Зеркала, сударыни, отличные зеркала! Взгляните, все как полагается, отменное стекло! У зеркальной лавки незнакомец остановился, словно наконец нашел то, что искал. В толпе, разглядывающей зеркала, были три сельские девушки. Он стал рядом и принялся наблюдать за ними. Это были свежие, здоровые крестьянские девушки, не красавицы и не дурнушки, в крепких ботинках и белых чулках, косы у них чуть выгорели от солнца, глаза светились молодым задором. В руках у каждой было зеркало, правда не дорогое и не большое; девушки раздумывали, покупать или нет, томясь сладкой мукой выбора, и Временами то одна, то другая, забыв обо всем, задумчиво вглядывалась в блестящую глубину и любовалась собой: рот и глаза, нитка бус на шее, веснушки на носу, ровный пробор, розовое ухо. Мало-помалу все три погрустнели и притихли; незнакомец, стоя у девушек за спиной, смотрел на их отражения в зеркальцах: вид у них был удивленный и почти торжественный. Вдруг одна из девушек сказала: -- Ах, были бы у меня золотые косы, длинные, до самых колен! Вторая девушка, услыхав слова подруги, тихонько вздохнула и еще пристальнее всмотрелась в зеркало. Потом и она, зарумянившись, робко открыла мечту своего сердца: -- Если бы я загадывала желание, то пожелала бы себе прекрасные руки, белые, нежные, с длинными пальцами и розовыми ногтями. При этом она взглянула на свою руку, которая держала зеркальце. Рука была не безобразна, но коротковата и широка, а кожа от работы огрубела и стала жесткой. Третья, маленькая и резвая, засмеялась и весело воскликнула: -- Что ж, неплохое желание! Только, знаешь ли, руки -- это не главное. Мне бы хотелось стать самой лучшей, самой ловкой плясуньей во всем Фальдумском крае. Тут девушка испуганно обернулась, потому что в зеркале из-за ее плеча выглянуло чужое лицо с блестящими черными глазами. Это был незнакомец, который подслушал их разговор и которого они до сих пор не замечали. Все три изумленно воззрились на него, а он тряхнул головою и сказал: -- Что ж, милые барышни, желания у вас куда как хороши. Только, может быть, вы пошутили? Малышка отложила зеркальце и спрятала руки за спину. Ей хотелось отплатить чужаку за свой испуг, и резкое словцо уже готово было сорваться с ее губ, но она поглядела ему в лицо и смутилась -- так заворожил ее взгляд незнакомца. -- Что вам за дело до моих желаний? -- едва вымолвила она, густо покраснев. Но вторая, та, что мечтала о красивых руках, прониклась доверием к этому высокому человеку -- было в нем что-то отеческое, достойное. -- Нет, -- сказала она, -- мы не шутим. Разве можно пожелать что-нибудь лучше? Подошел хозяин лавки и еще много других людей. Незнакомец поднял поля шляпы, так что все теперь увидели высокий светлый лоб и властные глаза. Приветливо кивнув трем девушкам, он с улыбкой воскликнул: -- Смотрите же, ваши желания исполнились! Девушки взглянули сначала друг на друга, потом в зеркало и тотчас побледнели от изумления и радости. Одна получила пышные золотые локоны до колен. Вторая сжимала зеркальце белоснежными тонкими руками принцессы, а третья вдруг обнаружила, что ножки ее стройны, как у лани, и обуты в красные кожаные башмачки. Они никак не могли взять в толк, что же такое произошло; но девушка с руками принцессы расплакалась от счастья, припав к плечу подружки и орошая счастливыми слезами ее длинные золотые волосы. Лавка пришла в движение, люди наперебой заговорили о чуде. Молодой подмастерье, видевший все это своими глазами, как завороженный уставился на незнакомца. -- Может быть, и у тебя есть заветное желание? -- спросил незнакомец. Подмастерье вздрогнул, смешался и растерянно огляделся по сторонам, словно высматривая, что бы ему пожелать. И вот возле мясной лавки он заметил огромную связку толстых копченых колбас и пробормотал, показывая на нее: -- Я бы не отказался от этакой вот связки колбас! Глядь, а связка уж у него на шее, и все, кто видел это, принялись смеяться и кричать, каждый норовил протолкаться поближе, каждому хотелось тоже загадать желание. Сказано -- сделано, и следующий по очереди осмелел и пожелал себе новый суконный наряд. Только он это произнес, как очутился в новехоньком, с иголочки платье -- не хуже, чем у бургомистра. Потом подошла деревенская женщина, набралась храбрости и попросила десять талеров -- сей же час деньги зазвенели у нее в кармане. Тут народ смекнул, что чудеса-то творятся в самом деле, и весть об этом полетела по ярмарке, по всему городу, так что очень скоро возле зеркальной лавки собралась огромная толпа. Кое-кто еще посмеивался и шутил, кое-кто недоверчиво переговаривался. Но многими уже овладело лихорадочное возбуждение, они подбегали, красные, потные, с горящими глазами, лица были искажены алчностью и тревогой, потому что всяк боялся: а ну как источник чудес иссякнет прежде, чем наступит его черед. Мальчишки просили сласти, самострелы, собак, мешки орехов, книжки, кегли. Счастливые девочки уходили прочь в новых платьях, лентах, перчатках, с зонтиками. А тот десятилетний мальчуган, что сбежал от бабушки и в веселой ярмарочной суете вконец потерял голову, звонким голосом пожелал себе живую лошадку, причем непременно вороной масти, -- тотчас у него за спиной послышалось ржанье, и вороной жеребенок доверчиво ткнулся мордой ему в плечо. Вслед за тем сквозь опьяненную чудесами толпу протиснулся пожилой бобыль с палкой в руке. Дрожа, он вышел вперед, но от волнения долго не мог раскрыть рта. -- Я... -- заикаясь начал он. -- Я хо-хотел бы две сотни... Незнакомец испытующе посмотрел на него, вытащил из кармана кожаный кошелек и показал его взбудораженному мужичонке. -- Погодите! -- сказал он. -- Не вы ли обронили этот кошелек? Там лежит монета в полталера. -- Да, кошелек мой! -- воскликнул бобыль. -- Хотите получить его назад? -- Да-да, отдайте! Кошелек-то он получил, а желание истратил и, поняв это, в ярости замахнулся на незнакомца палкой, но не попал, только зеркало разбил. Осколки еще звенели, а хозяин лавки уже стоял рядом, требуя уплаты, -- пришлось бобылю раскошелиться. Теперь вперед выступил богатый домовладелец и пожелал ни много ни мало как новую крышу для своего дома. Глядь, а в переулке сверкает черепичная кровля со свежевыбеленными печными трубами. Толпа опять встрепенулась: желания росли, и скоро один не постеснялся и в скромности своей выпросил новый четырехэтажный дом на рыночной площади, а четверть часа спустя выглядывал из окошка, любуясь ярмаркой. Сказать по правде, ярмарки уже не было: весь город озером колыхался вокруг лавки зеркальщика, где стоял незнакомец и можно было высказать заветное желание. Всякий раз толпа взрывалась смехом, криками восхищения и зависти, а когда маленький голодный мальчонка пожелал всего-навсего шапку слив, другой человек, не столь скромный, наполнил эту шапку звонкими талерами. Потом бурю восторгов снискала толстуха лавочница, пожелавшая избавиться от зоба. Тут-то и выяснилось, однако, на что способна злоба да зависть. Ибо собственный ее муж, с которым она жила не в ладу и который только что с нею разругался, употребил свое желание -- а ведь оно могло его озолотить! -- на то, чтоб вернуть жене прежний вид. Почин все же был сделан: привели множество хворых да убогих, и толпа снова загалдела, когда хромые пустились в пляс, а слепцы со слезами на глазах любовались светом дня. Молодежь тем временем обегала весь город, разнося весть о чуде. Рассказывали о старой преданной кухарке, которая как раз жарила господского гуся, когда услыхала в окно дивную весть, и, не устояв, тоже бегом поспешила на площадь, чтоб пожелать себе на склоне лет достатка и счастья. Но, пробираясь в толпе, она все больше мучилась угрызениями совести и, когда настал ее черед, забыла о своих мечтаниях и попросила только, чтобы гусь до ее возвращения не сгорел. Суматохе не было конца. Нянюшки выбегали из домов с младенцами на руках, больные выскакивали на улицу в одних рубашках. Из деревни в слезах и отчаянии приковыляла маленькая старушка и, услыхав о чудесах, взмолилась, чтобы живым и невредимым отыскался ее потерянный внучек. Глядь, а он уж тут как тут: тот самый мальчуган прискакал на вороном жеребенке и, смеясь, повис на шее у бабушки. В конце концов весь город точно подменили, жителями завладел какой-то дурман. Рука об руку шли влюбленные, чьи желания исполнились, бедные семьи ехали в колясках, хоть и в старом залатанном платье, надетом с утра. Многие из тех, что уже теперь сожалели о бестолковом желании, либо печально брели восвояси, либо искали утешения у старого рыночного фонтанчика, который по воле неведомого шутника наполнился отменным вином. И вот в городе Фальдуме осталось всего-навсего два человека, не знавших о чуде и ничего себе не пожелавших. Это были два юноши. Жили они на окраине, в чердачной каморке старого дома. Один стоял посреди комнаты и самозабвенно играл на скрипке, другой сидел в углу, обхватив голову руками и весь обратившись в слух. Сквозь крохотные окошки проникали косые лучи закатного солнца, освещая букет цветов на столе, танцуя на рваных обоях. Каморка была полна мягкого света и пламенных звуков скрипки -- так заповедная сокровищница полнится сверканьем драгоценностей. Играя, скрипач легонько покачивался, глаза его были закрыты. Слушатель смотрел в пол, недвижный и потерянный, будто и не живой. Вдруг в переулке зазвучали громкие шаги, входная дверь отворилась, шаги тяжко затопали по лестнице и добрались до чердака. То был хозяин дома, он распахнул дверь и, смеясь, окликнул их. Песня скрипки оборвалась, а молчаливый слушатель вскочил, будто пронзенный резкой болью. Скрипач тоже помрачнел, рассерженный, что кто-то нарушил их уединение, и укоризненно посмотрел на смеющегося хозяина. Но тот ничего не замечал -- словно во хмелю, он размахивал руками и твердил: -- Эх вы, глупцы, сидите да играете на скрипке, а там весь мир переменился! Очнитесь! Бегите скорее, не то опоздаете! На рыночной площади один человек исполняет любые желания. Теперь уж вам незачем ютиться в каморке под крышей да копить долги за жилье. Скорее, скорее, пока не поздно! Я нынче тоже разбогател! Скрипач изумленно внимал этим речам и, поскольку хозяин никак не хотел отставать, положил скрипку и надел шляпу; друг молча последовал за ним. Едва они вышли за порог, как заметили, что город впрямь переменился самым чудесным образом; в тоске и смятении, точно во сне, шагали они мимо домов, еще вчера серых, покосившихся, низких, а нынче -- высоких и нарядных, как дворцы. Люди, которых они знали нищими, ехали в каретах четвериком или гордо выглядывали из окон красивых домов. Щуплый человек, по виду портной, с крохотной собачонкой, потный и усталый, тащил огромный мешок, а из прорехи сыпались наземь золотые монеты. Ноги сами вынесли юношей на рыночную площадь к лавке зеркальщика. Незнакомец обратился к ним с такой речью: -- Вы, как видно, не спешите с заветными желаниями. Я уж совсем было решил уйти. Ну же, говорите без стеснения, что вам надобно. Скрипач тряхнул головой и сказал: -- Ах, отчего вы не оставили меня в покое! Мне ничего не нужно. -- Ничего? Подумай хорошенько! -- воскликнул незнакомец. -- Ты можешь пожелать все, что душе угодно. На минуту скрипач закрыл глаза и задумался. Потом тихо проговорил: -- Я бы хотел иметь скрипку и играть на ней так чудесно, чтобы мирская суета никогда больше меня не трогала. В тот же миг в руках у него появилась красавица скрипка и смычок, он прижал скрипку к подбородку и заиграл -- полилась сладостная, могучая мелодия, точно райский напев. Народ заслушался и притих. А скрипач играл все вдохновеннее, все прекраснее, и вот уж незримые руки подхватили его и унесли невесть куда, только издали звучала музыка, легкая и сверкающая, как вечерняя заря. -- А ты? Чего желаешь ты? -- спросил незнакомец второго юношу. -- Вы отняли у меня все, даже скрипача! -- воскликнул тот. -- Мне ничего не надо от жизни -- только внимать, и видеть, и размышлять о непреходящем. Потому-то я и желал бы стать горою, гигантской горою с весь Фальдумский край, чтобы вершина моя уходила в заоблачные выси. Тот же час под землей прокатился гул, и все заколебалось; послышался стеклянный перезвон, зеркала одно за другим падали и вдребезги разбивались о камни мостовой; рыночная площадь, вздрагивая, поднималась, как поднимался ковер, под которым кошка спросонок выгнула горбом спину. Безумный ужас овладел людьми, тысячи их с криками устремились из города в поля. А те, кто остался на площади, увидели, как за городской чертой встала исполинская гора, вершина ее касалась вечерних облаков, а спокойная, тихая речка обернулась бешеным, белопенным потоком, мчащимся по горным уступам вниз, в долину. В мгновение ока весь Фальдумский край превратился в гигантскую гору, у подножия которой лежал город, а далеко впереди синело море. Из людей, однако, никто не пострадал. Старичок, глядевший на все это от зеркальной лавки, сказал соседу: -- Мир сошел с ума. Как хорошо, что жить мне осталось недолго. Вот только скрипача жаль, послушать бы его еще разок. -- Твоя правда, -- согласился сосед. -- Батюшки, а где же незнакомец?! Все начали озираться по сторонам: незнакомец исчез. Высоко на горном склоне мелькала фигура в развевающемся плаще, еще мгновение она четко вырисовывалась на фоне вечернего неба -- и вот уже пропала среди скал. Все проходит, и все новое старится. Давно минула ярмарка, иные из тех, кто пожелал тогда разбогатеть, опять обнищали. Девушка с длинными золотыми косами давно вышла замуж, дети ее выросли и теперь сами каждую осень ездят в город на ярмарку. Плясунья стала женой городского мастера, танцует она с прежней легкостью, лучше многих молодых, и, хотя муж ее тоже пожелал себе тогда денег, веселой парочке, судя по всему, нипочем не хватит их до конца дней. Третья же девушка -- та, с красивыми руками, -- чаще других вспоминала потом незнакомца из зеркальной лавки. Ведь замуж она не вышла, не разбогатела, только руки ее оставались прекрасными, и из-за этого она больше не занималась тяжелой крестьянской работой, а от случая к случаю присматривала в деревне за ребятишками, рассказывала им сказки да истории, от нее-то дети и услыхали о чудесной ярмарке, о том, как бедняки стали богачами, а Фальдумский край -- горою. Рассказывая эту историю, девушка с улыбкой смотрела на свои тонкие руки принцессы, и в голосе ее звучало столько волнения, столько нежности, что не хочешь, да подумаешь, будто никому не выпало тогда большего счастья, чем ей, хоть и осталась она бедна, без мужа и рассказывала свои сказки чужим детям. Шло время, молодые старились, старики умирали. Лишь гора стояла неизменная, вечная, и, когда сквозь облака на вершине сверкали снега, казалось, будто гора улыбается, радуясь, что она не человек и что незачем ей вести счет времени по людским меркам. Высоко над городом, над всем краем блистали горные кручи, гигантская тень горы день за днем скользила по земле, ручьи и реки знаменовали смену времен года, гора приютила всех, как мать: на ней шумели леса, стелились пышные цветущие луга, били родники, лежали снега, льды и скалы, на скалах рос пестрый мох, а у ручьев -- незабудки. Внутри горы были пещеры, где серебряные струйки год за годом звонко стучали по камню, в ее недрах таились каверны, где с неистощимым терпением росли кристаллы. Нога человека не ступала на вершину, но кое-кто уверял, будто есть там круглое озерцо и от веку в него глядятся солнце, месяц, облака и звезды. Ни человеку, ни зверю не довелось заглянуть в эту чашу, которую гора подносит небесам, -- ибо так высоко не залетают и орлы. Народ Фальдума весело жил в городе и в долинах, люди крестили детей, занимались ремеслом и торговлей, хоронили усопших. А от отцов к детям и внукам переходила память -- память о горе и мечта. Охотники на коз, косари и сборщики цветов, альпийские пастухи и странники множили эти сокровища, поэты и сказочники передавали из уст в уста; так и шла среди людей молва о бесконечных мрачных пещерах, о не видевших солнца водопадах в затерянных безднах, об изборожденных трещинами глетчерах, о путях лавин и капризах погоды. Тепло и мороз, влагу и зелень, погоду и ветер -- все это дарила гора. Прошлое забылось. Рассказывали, правда, о чудесной ярмарке, когда любой мог пожелать что душе угодно. Но что и гора возникла в тот же день -- этому никто больше не верил. Гора, конечно же, стояла здесь от веку и будет стоять до скончания времен. Гора -- это родина, гора -- это Фальдум. Зато историю о трех девушках и скрипаче слушали с удовольствием, и всегда находился юноша, который, сидя в запертой комнате, погружался в звуки и мечтал раствориться в дивном напеве и улететь, подобно скрипачу, вознесшемуся на небо. Гора неколебимо пребывала в своем величии. Изо дня в день видела она, как далеко-далеко встает из океана алое солнце и совершает свой путь по небосводу, с востока на запад, а ночью следила безмолвный бег звезд. Из года в год зима укутывала ее снегом и льдом, из года в год сползали лавины, а потом средь бренных, их останков проглядывали синие и желтые летние цветы, и ручьи набухали, и озера мягко голубели под солнцем. В незримых провалах глухо ревели затерянные воды, а круглое озерцо на вершине целый год скрывалось под тяжким бременем льдов, и только в середине лета ненадолго открывалось его сияющее око, считанные дни отражая солнце и считанные ночи -- звезды. В темных пещерах стояла вода, и камень звенел от вековечной капели, и в потаенных кавернах все росли кристаллы, терпеливо стремясь к совершенству. У подножия горы, чуть выше Фальдума, лежала долина, где журчал средь ив и ольхи широкий прозрачный ручей. Туда приходили влюбленные, перенимая у горы и деревьев чудо смены времен. В другой долине мужчины упражнялись в верховой езде и владении оружием, а на высокой отвесной скале каждое лето в солнцеворот вспыхивал ночью огромный костер. Текло время, гора оберегала долину влюбленных и ристалище, давала приют пастухам и дровосекам, охотникам и плотогонам, дарила камень для построек и железо для выплавки. Многие сотни лет она бесстрастно взирала на мир и не вмешалась, когда на скале впервые вспыхнул летний костер. Она видела, как тупые, короткие щупальцы города ползут вширь, через древние стены, видела, как охотники забросили арбалеты и обзавелись ружьями. Столетия сменяли друг друга, точно времена года, а годы были точно часы. И гора не огорчилась, когда однажды в долгой череде лет на площадке утеса не вспыхнул алый костер. Ее не тревожило, что с той стороны он уж никогда больше не загорался, что с течением времени долина ристалищ опустела и тропинки заросли подорожником и чертополохом. Не заботило ее и то, что в долгой веренице столетий обвал изменил ее форму и обратил в руины половину Фальдума. Она не смотрела вниз, не замечала, что разрушенный город так и не отстроился вновь. Все это было горе безразлично. Мало-помалу ее начало интересовать другое. Время шло, и гора состарилась. Солнце, как прежде, свершало свой путь по небесам, звезды отражались в блеклом глетчере, но гора смотрела на них по-иному, она уже не ощущала себя их ровней. И солнце, и звезды стали ей не важны. Важно было то, что происходило с самою горой и в ее недрах. Она чувствовала, как в глубине скал и пещер вершится неподвластная ее воле работа, как прочный камень крошится и выветривается слой за слоем, как все глубже вгрызаются в ее плоть ручьи и водопады. Исчезли льды, возникли озера, лес обернулся каменной пустошью, а луга -- черными болотами, далеко протянулись морены и следы камнепадов, а окрестные земли притихли и словно обуглились. Гора все больше уходила в себя. Ни солнце, ни созвездья ей не ровня. Ровня ей ветер и снег, вода и лед. Ровня ей то, что мнится вечным и все-таки медленно исчезает, медленно обращается в прах. Все ласковее вела она в долину свои ручьи, осторожнее обрушивала лавины, бережнее подставляла солнцу цветущие луга. И вот на склоне дней гора вспомнила о людях. Не потому, что она считала их ровней себе, нет, но она стала искать их, почувствовав свою заброшенность, задумалась о минувшем. Только города уже не было, не слышалось песен в долине влюбленных, не видно было хижин на пастбищах. Люди исчезли. Они тоже обратились в прах. Кругом тишина, увядание, воздух подернут тенью. Гора дрогнула, поняв, что значит умирать, а когда она дрогнула, вершина ее накренилась и рухнула вниз, обломки покатились в долину влюбленных, давно уже полную камней, и дальше, в море. Да, времена изменились. Как же так, отчего гора теперь все чаще вспоминает людей, размышляет о них? Разве не чудесно было, когда в солнцеворот загорался костер, а в долине влюбленных бродили парочки? О, как сладко и нежно звучали их песни! Древняя гора погрузилась в воспоминания, она почти не ощущала бега столетий, не замечала, как в недрах ее пещер тихо рокочут обвалы, сдвигаются каменные стены. При мысли о людях ее мучила тупая боль, отголосок минувших эпох, неизъяснимый трепет и любовь, смутная, неясная память, что некогда и она была человеком или походила на человека, словно мысль о бренности некогда уже пронзала ее сердце. Шли века и тысячелетия. Согбенная, окруженная суровыми каменными пустынями, умирающая гора все грезила. Кем она была прежде? Что связывало ее с ушедшим миром -- какой-то звук, тончайшая серебряная паутинка? Она томительно рылась во мраке истлевших воспоминаний, тревожно искала оборванные нити, все ниже склоняясь над бездной минувшего. Разве некогда, в седой глуби времен, не светил для нее огонь дружбы, огонь любви? Разве не была она -- одинокая, великая -- некогда равной среди равных? Разве в начале мира не пела ей свои песни мать? Гора погрузилась в раздумья, и очи ее -- синие озера -- замутились, помрачнели и стали болотной топью, а на полоски травы и пятнышки цветов все сыпался каменный дождь. Гора размышляла, и вот из немыслимой дали прилетел легкий звон, полилась музыка, песня, человеческая песня, -- и гора содрогнулась от сладостной муки узнаванья. Вновь она внимала музыке и видела юношу: овеваемый звуками, он уносился в солнечное поднебесье, -- и тысячи воспоминаний всколыхнулись и потекли, потекли... Гора увидела лицо человека с темными глазами, и глаза эти упорно спрашивали: "А ты? Чего желаешь ты?" И она загадала желание, безмолвное желание, и мука отхлынула, не было больше нужды вспоминать далекое и исчезнувшее, все отхлынуло, что причиняло боль. Гора рухнула, слилась с землей, и там, где некогда был Фальдум, зашумело безбрежное море, а над ним свершали свой путь солнце и звезды

Markes, Orwell, Gesse

...poetomu luchshe kogda bez strelok: chasi est no vremeni net

chert, kak bit' to, pochemu nelza imet vse srazu v odnom i tom je meste... naverno togda ne bilo bi i foruma... i bilo bi presno

Слово царя тверже сухаря. Пошлет на медведя -- пойдешь на медведя, а куда деваться -- надо, Федя! Или дичь и рыба -- или меч и дыба. Обошел Федот сто лесов, сто болот, да все зазря -- ни куропатки, ни глухаря! Устал, нет мочи, да и дело к ночи. Хоть с пустой сумой, а пора домой. Вдруг видит -- птица, лесная голубица, сидит, не таится, ружья не боится... А царь шутить не любит -- враз башку отрубит. Сидит Федот, печалится, с белым светом прощается. Вспомнил про птицу, лесную голубицу. Глядь -- а средь горенки заместо той горлинки стоит красна девица, стройная, как деревце!.. Был Федот ни красавец, ни урод, ни румян, ни бледен, ни богат, ни беден, ни в парше, ни в парче, а так, вообче. Служба у Федота -- рыбалка да охота. Царю -- дичь да рыба, Федоту -- спасибо. Гостей во дворце -- как семян в огурце. Один из Швеции, другой из Греции, третий с Гавай -- и всем жрать подавай! Одному -- омаров, другому -- кальмаров, третьему -- сардин, а добытчик один! Как-то раз дают ему приказ: чуть свет поутру явиться ко двору. Царь на вид сморчок, башка с кулачок, а злобности в ем -- агромадный объем. Смотрит на Федьку, как язвенник на редьку. На Федьке от страха намокла рубаха, в висках застучало, в пузе заурчало, тут, как говорится, и сказке начало...

Deystvitelno, ya toje otchetlivo pomnu z.h hleba, mojet daje eto z.h komnati s hlebom, i eshe chasto vspominayu kuhnu, neznayu pochemu,vot holodilnik v uglu, dver kuhni otkrivayushayasa napravo, rasteniya v gorshkah na podokonnike neizvestno kogda i otkuda prishedshie v nash dom, balkon s vpadayushem v nego ovalnim morem s korablami, po nastoyashemu sladkiy chay, tapochki pod kuhonnim stolom, pustuyu korobku ot shekolada, i mamini ruki, kogda ona varit varenye i ti vsegda probuesh pervim. i eshe ulitsi, kogda slishu Mustafazadeh, vspominayu ulitsi, hochu proytis po tem na kotorie smotrel tolko iz okon. i eshe dver domoy, otkrivaesh i teba obdaet tepliy vozduh kvartiri, na kuhne varyat varenye, ya poydu, ya ved vsedga probuyu pervim...

Sterling ya uveren ona ne naroshno. Naschet, Boga, deystvitelno stranno, pochenu vsegda kajetsa chto on mujchina, hotya on takovim ne yavlayetsa. I delo daje ne v morfologii.....

LANA ) naskolko ya znayu ti ne iz Baku i ne Azerbayjanka, chisto iz lubopitstva ti znaesh chto oznachaet poslednee slovo v rasskaze Sayki? ), sorry, prosto interesno, prosto ya vdrug predstavil sebe chto mojno ne znat perevoda etogo slova (a gladvnoe ego jargonnoy klassifikatsii) i filosovstvovat na etu temu ;)), poluchaetsa dovolno zabavno ) Really sorry, nichego lichnogo )

znaesh a mne ponravilos, naverno chestno napisano, kto ego znaet. Sayka, a ti Genri Millera chitala? Esli net. pochitay, tebe doljno ponravitsa. i eshe vopros, skolko je nado viterpet chtobi ne umeret ot nadejdi?

Dvuma rukami "za". V visheukazannom i zakluchalas moya QUOTE na rasskaz, chto stradayushie ot nevinosimoy legkosti bitiya geroyi Evalutsonnogo Poroka Sterlinga vidat v stradaniyah panatseyu ne vedaya o ee istinnom litse. I didnt mean to offend you in any way. Daje - spasibo - za reaksiyu.

v pervonochlnom variante okonchaniya slishkom chetkie grani, inogda namnogo interesney teryatsa v polufrazah i samomu dodumivat.

Floe, slushayte mena vnimatelno: naschet Kortazara, sorry opechatka: doljno bilo bit KASTONYEDA. Da imenno, ochen mnogo ludey prochitav Karlosa Kastonyedu pristrastilis k narkotikam, polagaya chto narko dryomi tak ji krasochni kak v rasskazah Kastonyedi. Na dele vse estestvenno ne tak. Vo vtorih: naschet stradaniy: gotov podpisatsa pod kajdim svoim slovom, rech idet ne o stradanii kak takavom, a o dannom rasskaze Sterlinga kotoromu i posveshen post, i vashe obobshenie absolutno ne umestno. V rasskaze stradanie privoditsa kak panatseya ot NEVINOSIMOY LEGKOSTI BITIYA. Otrivok iz Orwella priveden chtobi lishniy raz napomnit nastoyashiy smisl slova stradaniye. Naschet tak nazivaemoy romantichnosti stradaniy - da konechno. Krov' i bol na mnogo yarche i krasochney poddayutsa opisaniyu i vizivayut silniy priliv chuvstv. Eto ne horosho, ne ploho, eto tak. Ti sama privela priemer s Selindjerom. Kak vidish knigi vizivayut neadekvatnuyu reaksiyu. I delo ne v tom chto prochitavshie potensialnie samoubiytsi, a v vospriyatii visheukazannoy literaturi. Mne jal chto moya quota ne donesla vsego mesaja kotoriy ya v nee vlojil, vizvav jalkuyu reaksiyu v vide "Вы предлагаете нам читать Андерсена, смотреть мультиков и верить в светлое будущее" I posledneye :ya ne tak davno na etom forume, no kak ya ponimayu sut podobnogo roda postov zakluchaetsa v izlojenii SOBSTVENNOGO MNENIYA po povodu glavnoy temi posta. I vse remarki i otveti na literaturu yavlayutsa nichem inim kak mneniyem avtorov na zadannuyu temu. I NIKTO (slishite mena uvajaemaya Floe - NIKTO) ne imeyet prava kritikovat mneniye drugih i otpuskat sarkasticheskie zamechaniya po povodu chujogo mneniya. Mojete vozrazit, privesti primer, soglasitsa itd, no ne izvorachivat chujie slova. Mne ochen jal chto poluchilsa takoy agresivniy otvet. Hotya ya blagodaren Sterlingu, tak kak imenno ego rasskaz vizval plodotvornuyu (I hope) diskussiyu. i nikogda ne zabivayte, Floe chto pomimo vashego mneniya, est eshe 1000 drugih mneniy vokrug vas, i vashe mneniye interesno okrujayushim tolko do teh por poka vi gotovi vosprinimat (doljnim obrazom) chujoe mnenie. S nailuchshimi pojelaniyami.

Galateya - luchshi peresmotri film, tak zrelishney.

Sterling, assotsiativniy ryad - ptryasayushiy. horosho chto ne ostavil pervonochalniy variant okonchaniya.

))) Galateya sorry, no ostavit bez vnimaniya tvoyu remarku okazalos vishe moih sil ), ti smotrela film AS GOOD AS IT GETS s Jackom Nickolsonom? Tak vot tam jenshina zadaet pisatelu vopros - slovo v slovo tvoy vopros Sterlingu. No to chto ey otvetil Nickolson u mena yazik ne povorachivaetsa skazat ) s nailuchshimi pojelaniyami