Эмир Эмиров

Гюля Ханум, чаще не получится, т.к. я являюсь солдатом.) отпустили на выходные домой.) вот и все.

Могу поспорить, вам не понравился бы конец, без начала и середины.

Дождь льет уже третьи сутки. Наверно, это плачет Бог, видя сверху всю грязь и гниль нашего города. Он плачет, и его слезы омывают каждое запачканное здание, каждое дерево, каждого прохожего, каждую бездомную зверушку. Он плачет, и город становится чище. Быть может, я сойду за невежду, если скажу, что мне нравится дождь, но я не могу лгать в эту дождливую погоду. Я люблю, когда плачет Бог, потому, что в эти самые минуты, я понимаю, что не только мне сейчас грустно и скорбно. Я понимаю, что не только мое сердце, и душа, нанизаны на раскаленную иглу, словно бисер. В эти самые мгновения я выхожу на улицу и ловлю слезинки своим телом, своей одеждой, своими волосами и чем больше слез в меня впитываются, тем чище и спокойнее я становлюсь. Даже когда капли капают мне за шиворот, я улыбаюсь, я смеюсь, я радуюсь. Но, проходит несколько минут, и мне вновь становится невыносимо грустно, и я чувствую, как к глазам подступают слезы. Я начинаю плакать, но жаль, мои слезы ничего не стоят, ведь я не смог отмыть ими даже твое гнилое сердце.

Гюля Ханум, с приятными - мало.) Хром, само собой.

Гюля ханум, надеюсь вы меня понимаете.))

*** Я мужчина и значит я смел и силен, Ты же женщина, значит, невинна, слаба, Но твоей красотой, ангел, я подавлен, Из меня своего сделала ты раба. Я мужчина и значит я груб и жесток, Ты же женщина, значит мила, романтична, Раньше думал я, что полюбить бы не смог, А теперь на колени готов встать публично. Я мужчина и значит умен, ох умен, Ты же женщина значит глупа и наивна, Но зачем мне все это, коль я побежден, Значит женщина все же сильней, чем мужчина. *** Сигарета во рту, Дым в округе стоит, Дело мчится к утру, Сердце жутко болит. Никого рядом нет, Кто помочь мне готов, Постарел на сто лет, Я за восемь часов. *** День ужасен, а ночь Будет хуже, уж точно Ты не сможешь помочь, Ты ведь мамина дочка Ты волчица кровей Ледяных, ты сурова, И над болью моей Ты злорадствуешь снова.

Немка.) чье?

Мои книги и сейчас читают с восхищением.)) но на счет ваших внуков не совсем уверен.))

Хм, все все знают.)) ну, а найс трай - здорово.)

Я когда-нибудь умру. Ты узнаешь об этом, пуст тебе никто ничего и не расскажет, но клянусь, ты узнаешь об этом. Я лежу на мокрой земле, смотря в синее небо, сжимаю в руках дорожные камни и издаю гортанные звуки, будто немой. Сердце мое, словно песочный домик, треснуло напополам, но не рассыпалось. Оно бьется в разные стороны, чтобы распасться и прекратить мои муки, но ничего не выйдет. Я все равно буду лежать, сжимая ключицы, и думать о тебе. Я чувствую, как что-то катиться по левой щеке, мне щекотно, но я не могу поднять руку, чтобы стряхнуть слезу с лица, не могу я и улыбнуться. Я вспоминаю, как когда-то преподаватель спросил у меня: «Есть ли грань у неба?» Я помню, что вначале ответил положительно, но не прошло и нескольких секунд, как изменил свое мнение. Когда-нибудь я умру, и ты узнаешь об этом. Тебе никто ничего не скажет, ты лишь почувствуешь, что меня нет какой-нибудь частью своего тела, к которой я когда-либо прикасался. У тебя заболит рука, может шея, щеки, губы, глаза, спина, бедра, но вряд ли сердце. Ты узнаешь, что меня больше нет, и тебе станет плохо. Ты загрустишь, вспомнив о том, как я часами держал твою руку в своей и гладил твои тонкие пальцы, целовал их, прижимал к своей груди. Грусть эта будет короткой, как и боль. Ты попытаешься поскорее выкинуть это из головы, чтобы не вызывать подозрения. Ты забудешь, что я умер, потому, что забудешь и о том, что я когда-либо существовал. Боль пройдет, а с ней и память обо мне. Я лежу, думая об этом и начинаю чувствовать, как мое сердце разделяется. Осталась последняя жилка, соединяющая две половинки, но и она разорвалась, как когда-то наши с тобой руки. Мое сердце остановилось, я умер. Ты недовольно посмотрела на свою заусеницу и вырвала ее зубами.

- Наконец-то встал. Я хочу арбуз, - заявил дедушка, как только К. вошел в гостиную. Вид у внука был довольно потрепанным. То и понятно, ведь он только проснулся и не успел еще даже умыться. Ему было тринадцать с лишнем лет, но выглядел он, не считая лица, на все тридцать с хвостиком. Его пузику мог позавидовать любой заядлый пивохлеб. Просыпаясь по утрам, К., как правило, проводил несколько минут, бестолково уставившись на экран телевизора, в гостиной, а уж потом шел в ванно-туалентную комнату, чтобы смыть с себя остатки сна и пустить, что называется, струю. В то время когда все его знакомые отлеживались в постели несколько минут, после того, как открывали глаза, что бы прийти в себя, К. делал это только в гостиной. Просыпаясь по утрам, он моментально вставал на ноги, словно в военное время и, надо сказать, делал он это с такой резкостью, что иногда ему казалось, будто душа его отрывается от тела. Еще одной отличительной чертой К. было то, что он никогда не вытирал лицо, после того, как умывался, и, смачивая волосы водой, он постоянно поднимал их вверх словно ежик. Отец ни раз ругал его за это, но К. все было нипочем. С него постоянно спадали капли, когда он по утрам выходил из бани. Это, конечно же, злило его маму, но, видя такую смешную мордочку, она лишь расплывалась в широкой улыбке. - Слышишь пончик, - начала мать. – Пойди, купи один небольшой арбуз. К. не издал ни звука и, словно ртуть, утонул в кресле. Сонным он казался еще слаще. Мать и дедушка сидели на диване и смотрели на мальца, один с недовольством, другая с умилением. - Сколько можно спать, сколько можно спать! – дедушка посмотрел на свою дочку. – Одиннадцать часов дня, а он спит! – Он любил повторять обороты, которые казались ему наиболее уместными. - Соня, - шутливо издала мать. Она прекрасно знала, что стоит в чем-нибудь поддержать отца, как он уже не остановится, и будет жаловаться на ее сына, вплоть до того пока все его слушатели не разбегутся в разные стороны. - В наше время такого не было. – Дедушка покачал головой. – Вставали в шесть утра и в поле. - Слышал. – Мать кивком указала на отца. – Жил бы ты сейчас во времена дедушки, был бы тощий, как стебель. Давай, вставай. - Сейчас мама, сейчас куплю, – изрек К., после чего закрыл глаза и демонстративно свесил голову. В это мгновение у матери промелькнула мысль о том, что К. сам похож на арбуз, которая не могла не вызвать у нее улыбки. Она вообще редко смотрела на свое дитя без улыбки и упоения. - Ну, давай сынок, пойдем, я дам тебе денег. - Лааадноооо. – К. резким движением встал с кресла, разрезав своей острой шевелюрой, воздух и пошел за мамой. Взяв деньги, он направился в баню. Вернувшись, К. взял со стола пульт и переключил на свой любимый канал. Там шел мультик Спанч Боб Квадратные Штаны и это заставил К. снова усесться в кресло. - Ну, что ты делаешь? – недовольно протянула мать. – Я же велела тебе идти в магазин. - Ээээ… - К. состроил, кислую мину, как если бы и не понимал, о чем мать ему говорит. - Балбес, ты, почему не слушаешь маму? – тон дедушки был отнюдь не грубым. – В наше время тебя бы давно отшлепали ремнем по твоей круглой заднице. - Тс. - К. ударил затылком по спинке кресла, а затем облокотился руками о подлокотники и чуть приподнялся. – Дед, а в ваше время арбузы созревали в июне? – Он лукаво улыбнулся. Пару дней назад К. услышал от папы, что арбузы не должны расти в это время, и теперь решил использовать с умом эту информацию. Услышав это, мама. сразу же истерично рассмеялась. - Нет, в наше время все продукты были натуральными, а не напичканными всякой гадостью, - ответил дед, после чего встал с дивана и ущипнул К. за щеку с такой силой, что он аж вскрикнул, пытаясь отмахнуться от обидчика руками. - Засранец. – И дед, смеясь, ущипнул его за вторую щечку.

Н. стояла у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и думала о чем-то своем. Теперь, когда Э. ушел, вся жизнь казалось ей, превратилась в сплошной рай, в котором лишь она одна была, пусть уже и не совсем веселым, но чертенком. Н. не знала, как дальше жить в этом раю, как спать, как взрослеть, как кушать, как думать, когда все ее мысли занимал только ОН. Стоило ей сесть за стол и взять в руки ломтик хлеба, как она понимала, что ей совершенно не хочется есть. Натягивая на себя свое мягкое одеяло, она наперед знала, что ей не удастся поспать, не просыпаясь среди ночи с отчаянными мыслями об его уходе. Ей казалось, что мысли о НЕМ, не покидают ее даже во сне. Прошло четыре дня, с их последней встречи, но Н. так и не смогла успокоиться. Хотя нет, наоборот, она успокоилась! Но спокойствие это было телесным! Н. стала какой-то фригидной, неподвижной, одним словом у нее начался кризис, который можно было сравнить разве что с затмением Солнца, средь бела дня. Все произошло так неожиданно, что Н. не могла понять, в чем причина их расставания. Все шло хорошо, но четыре невыносимых и немыслимых дня назад, Э. сказал ей, что все кончено!!! Он сделал это не испытывая никаких затруднений, ни один мускул не дрогнул на его лице, когда Н. попыталась взять его за руку. «Прощай» - таким было его последнее слово. Никаких «прости» никаких «мы не можем», ничего, кроме этого пронзающего сердце «ПРОЩАЙ!» Н. долго думала над этим, но она никак не могла понять, почему ОН, соблазнив ее, бегая за ней попятам, в то время, как она давала ему отпор, упрашивая ее дать ему шанс, отвадив от нее всех подруг, с которыми она теперь не разговаривала, сообщив, в конце концов, о том, что хочет взять ее замуж, ЗАЧЕМ он бросил ее?!!! Чем больше Н. думала об этом, тем обиднее и суициднее! она себя чувствовала. Тем шире и уродливее становился ее ожог. «Время лечит – успокаивала Н. саму себя – Найду другого» - но на дне своего изрубцованного, сердца она все же еще надеялась, что увидит ЕГО, увидит из окна, в тот самый момент, когда Э. стремглав будет мчаться к ее дверям, дабы снискать у нее прощения. Но прошло уже четыре дня, а от него все так же не было никаких новостей. Обиднее всего было то, что Н. была просто уверена, что Э. не испытывает таких же страданий, которыми сейчас была исполнена ее диафрагма. Конечно, наступали и такие моменты, когда Н. хотела послать все к черту и, выйдя на улицу, начать жизнь сначала. Ей не хватало воздуха, и в эти самые мгновение ей необходимо было покинуть четыре стены, давившие на нее еще больше. Но ей некуда было идти! Все подруги были в обиде на нее, именно из-за Э., с которым, проводя мимолетные и счастливые часы, она и не замечала этой жизненной утраты. К несчастью, Н. была таким человеком, который не мог поднять белый флаг, иначе она уже давно умоляла бы Э. простить ее, за то, что ОН не хочет продолжать с ней отношения. Не могла она, и позвонить своим подругам, с которыми сама прекратила общаться, ведь Н. была гордой и эта, часто неправильная гордость, теперь поставила ее в тупик. Ей необходимо было выйти, но идти было некуда! Она была уже далеко не в том возрасте, когда девочка может выйти одна во двор и найти себе сверстниц-подружек, в считанные секунды. Теперь между ней и свободой стояло оконное стекло, через которое Н. смотрела на маленьких детей, играющих в свои, детские, игры. Н. так бы и простояла у окна до глубокого вечера, если бы не услышала, как кто-то открывает дверь в ее комнату. Это была мама. - Что с тобой? – спросила она, понимая, что с дочерью твориться что-то неладное. - Ничего, мама! – ответила Н. дрожащим голосом. - Может, сходишь за хлебом? Папа обещал привезти, но вернется он еще не скоро, а дедушка уже ворчит. – Мама благородно улыбнулась. – Ты ведь знаешь деда. Странно, но в любое другое время, Н. бы лишь отмахнулась от этого предложения, ведь она уже давно перестала ходить по магазинам, считая это дело унизительным для взрослой барышни, но только не теперь! Теперь мамины слова прозвучали для нее как спасение! Теперь она готова была идти за хлебом хоть на край света, лишь бы дедушка перестал ворчать

- А что я тебе сделал? – спросил Э., потупив взгляд. - Ничего! – Н. закатила глаза. – Уйди, я тебя прошу, уйди. - Зачем? – неподдельно произнес Э. и почесал затылок. На это Н. ничего не ответила. Она надула щеки, набрав в них воздух, затем медленно выдула его оттуда все так же, не открывая своих глаз. Это был своеобразный жест недовольства. - Что ты такая капризная? - Я? – Н. моментально открыла глаза и как-то вылупила их, в знак удивления. – Ха, - хмыкнула она. - Что случилось, может, ответишь? - Отстань! Э. встал и с обиженным видом вышел из комнаты. Через минуту он вернулся. - Долго ты будешь меня злить? - Я тебя не злю. – Она наигранно засмеялась. – Злить его. Вот еще. - Ну и на что ты тогда обиделась? – Э. постучал указательным пальцем по ее лбу. – Что там, выкладывай. - Ты обнаглел? – Н. нахмурила брови, но при этом, никак не сковала действия своего дятла. Э. продолжал тыкать пальцем ей в лоб, это показалась ему весьма забавным. Н. снова сомкнула глаза и вдруг, резким движением, нанесла З.смачную пощечину, которая отразилась эхом в его ушах. Он моментально встал на ноги. - Ты, чокнутая? - Э. горячо рассмеялся. - Иди теперь сюда. – И он полез скручивать ей руки. Н. начала визжать, словно фермерский поросенок, но все было напрасно. Э. уже обхватил оба ее тоненьких запястья правой рукой, а левой тянул ее за щеку. - Отстань! - Мир? – Э. сжал ей нос. Он и сам не понимал, почему он это делает, ему безумно нравилась издеваться над Н. такими детскими способами. – Мир, я спрашиваю? - Аха, - издала Н., будто с заложенным носом. - Ладно. – И Э. осторожно усадил ее в кресло, чтобы она не смогла как-то зацепить его своей рукой. – Теперь говори, что случилось? - Сегодня день всех влюбленных! – проговорила она, посчитав, что дальнейшее разъяснение будет лишним. - Сегодня? - Отстань! – Н. отвернулась в сторону и надула свои розовые губки. - Я думал День Св. Валентина 14 декабря, - с улыбкой на лице, известил он. – Нет? - У нас сегодня! - Ах черт... - Э. хлопнул себя ладонью по лбу. - Я забыл, что у нас... - Отстань! – перебила его она.

Даун и жестяная банка. - Я на улицу, - сказал Э., и, вытащив из шкафа свои поношенные тапочки, бросил их в подъезд, чтобы не испачкать, только что подметенный мамой пол. - Хорошо, - послышался голос из гостиной и, закрыв дверь, Э. пошел вниз по лестнице. Жил он на первом этаже и это, конечно же, имело уйму плюсов, тем более что он всю жизнь боялся высоты и всегда чувствовал, как сердце его сжимается титановыми плоскогубцами, стоило ему оказаться на балконе своего друга, который обитал на три этажа выше. Выйдя из подъезда, Э бросил взгляд вниз и, увидев свою обувь, расплылся в широкой улыбке. "Ну, ты и бомж" - подумал он, покачав головой. У тапочек этих был такой вид, что любой увидавший их прохожий моментально бы сделал известный вывод: " Они остались от дедушки". Это и было понятно, ведь Э. носил их, куда ни попадя. Вот уже два знойных Лета подряд, он обувался лишь в эти наножены, несмотря на упреки и угрозы порвать их, со стороны своих родителей. Еще до начала сезона оголенных лодыжек, они купили ему прекрасные, блестящие босоножки, но все было впустую, ведь у его стареньких тапочек была своя, особенная, и очень важная для Э. функция - они скрывали его уродливые ногти, на больших пальцах ног, которых он кошмарно стеснялся. Рассказать о своем комплексе, он никак не мог, ведь его бы сразу же послали в больницу, а этого он боялся еще больше, чем высоты. Отец ни раз говорил ему, чтоб он сам купил себе что-нибудь новое, на деньги, которые Э. хранил после дня рождения, но Э. не хотел их тратить. Он верил, что эти двадцать манат, которые он постоянно носил в кармане, еще пригодятся ему, и он купит на них что-нибудь более стоящее, чем ненужные ему тапочки. Пройдя около ста метров, Э. вошел в маленький магазинчик, который он посещал буквально каждый раз, идя по этому маршруту. В нем он покупал две-три сигаретки и направлялся дальше, к полю. Футбольное поле стояло недалеко от дома, в котором жил Э., но и не так близко, чтобы можно было увидеть его из окна, тем более что вид на него заграждал соседний дом. Он любил это место. Здесь он коротал несколько десятков минут, выкуривая, с интервалом, купленные в магазинчике сигареты. На этом поле часто играли дворовые дети, за которыми Э. любил наблюдать, пуская изо рта дым. Смотря на них, он вспоминал себя в их годы, когда ему было лет 10-12, и он так же легко бегал за перештопанным мячом своего брата. Теперь он вырос, он повзрослел и потолстел, но не это мешало ему надеть футболку, старые шорты и, нацепив на ноги кроссовки, покатать мяч по полю, пусть даже с 12-летними малышами, а то, что ему просто было неохота. Сейчас ему приятнее было смотреть на них, сидя на лавке и пуская кольца дыма, в безветренные вечера. - Хияр, пас верь! - вдруг услышал Э., и это заставило его снова улыбнуться. Теперь он начал наблюдать за одним из мальчишек, в форме "Баварии" который явно отличался вспыльчивым характером. И хотя лицо у этого баварца, было детским, по телосложению он скорее напоминал борца-лилипута, нежели спортивного подростка. Этот малец-переросток то и дело кричал на своих коллег по команде, которые, в свою очередь, виновато разводили руками, не имея ни малейшего желания спровоцировать крикуна на большее. Помимо этого, он еще и успевал нападать на игроков противоположной команды, которые со стойкостью спартанцев, испытывали на себе его колкие и ощутимые толчки в бок, при попытках отобрать у него мяч. Команда, которая играла против этого детины, была изначально обречена на поражение, ведь он был на поле и вместо бомбардира, и вместо защитника, вратаря и, конечно же, вместо судьи. Забивая очередной гол, он испытывал на себе всю прелесть славы и избыточного уважения, со стороны обеих команд. Но были и такие редкие случаи, когда этот чудо-футболист, промахивался, и тогда вся команда скорбела по этой тяжелой утрате, причем команда противника скорбела вместе с ними и была уже на грани того, чтобы забить гол в собственные ворота, дабы задобрить короля футбола. Понаблюдав за игрой около двадцати минут, Э. уже знал, что универсальный футболист был просто без ума, когда его называли Зиданом. Особенно это было заметно, в те, послеголевые, секунды, когда он, раскрыв широкие объятия, галопом бежал к своим воротам, получая комплимент за комплиментом. - Зидан, халал олсун! Гящщяньг Зидан! - слышались писклявые голоса маленьких трусишек, которые готовы были целовать бутсы своему дворовому псевдо кумиру. Лже-Зидан же тем временем оголял свои желтые, свойственные сладкоежкам, зубы и шел в очередной бой. Докуривая последнюю сигарету, Э. стал свидетелем еще одного гола, в исполнении самозванца, который тут же выкрикнул счет вслух, что, конечно же, было позорным для команды противников, ведь разница в счете была весьма ощутимая. Но, что ни говори, маленький Зидан, все же, хоть и изредка, но разрешал подходить противникам к воротам своей команды. Он даже позволил им забить один гол, в свои ворота, дабы снискать славу благородного короля футбола. Выкинув выжатый окурок наземь, Э., вдруг заметил фигуру мальчишки, неуклюже идущего к полю. Голова его бегала из стороны в сторону, а руку свисали так, что казалось, вот-вот, и они достанут до пяток. Это был тот самый мальчик, с синдромом дауна, которого призирал, чуть ли не весь двор. Казалось, что своим нежеланным рождением, он заставил всех в округе возненавидеть себя, пусть и совершенно незаслуженно. И если даже родители видели в нем ни своего ребенка, сына и даже ни человека, а существо, которое рано или поздно должно умереть, то, что оставалось другим? Именно!!! они готовы были забить этого беднягу палкой, только за то, что он не похож на их детей. Но Э. никогда не винил отца или мать этого ребенка за то, что они его не любят, он бы и не посмел, ведь он боялся даже и представить себя на их месте. Э. не понимал другого, а именно того, почему они, держа его при себе, обращаются с ним, как с собакой, которую хозяева кормят лишь для того, чтобы гнилые продукты не испускали смрад. О том, что этот мальчишка питается, как собачонка, говорило буквально все. Он был тощим, не считая головы, являющейся особым признаком у всех людей, страдающих этим недугом. Стоило ему увидеть булочку или конфету, в чьих-либо руках, как он сразу же подходил к этому человеку и в свойственной только ему манере, начинал выпрашивать ее у хозяина. Его знали почти все продавцы в округе, так как он часто ходил по магазинам, в надежде увидеть хоть одну, не насмешливо-ехидную, а добрую улыбку на лице дяденьки или тетеньки, торгующими продуктами. Но все эти люди, любящие по ночам, рассказывать своим детям сказки, наблюдая, как их глаза постепенном смыкаются, гнали его взашей, при этом недовольно качая головами у прилавка. Э. было жалко этого мальчишку, но не более того. Он никогда подолгу не размышлял над его судьбой. Так и в этот раз, он уже хотел, было пойти домой, как увидел, что бедолага ступил на поле, своими худенькими ножками, показывая тем самым желание принять участие в игре. Э. вдруг стало интересно, как отреагируют на это ребята, и он вновь присел на изъеденную жуками лавку. Больше всего Э. интересовало, как отреагирует вождь команды, который тут же, стремительными шагами, пошел к дауну, чтобы разобраться, в чем дело. - Няди? - самозванец с ходу толкнул дауна в грудь, отчего тот покачнулся, словно маятник. - Оппан бурдан. - И он ударил его ногой по тазу. Сначала правой, а потом левой. Все это сопровождалось смешком, исходившим от ротиков, маленьких трусишек, которые и сами были не прочь поколотить дауна, осмелившегося вмешаться в их игру. Их было не узнать, ведь еще недавно они сами тряслись от одного только взгляда, брошенного в их сторону, их кумиром. Теперь же они осмелели, понимая, что черной вороной на данный момент является большеголовый бедолага. Зидан продолжал наносить Дауну свои коронные удары ногой. Даун же в это время стоял, даже и, не пытаясь вернуть удар и, не обращая внимания на угрозы, пытался обьяснить ребятам, что он тоже хочет поиграть с ними в футбол. Он говорил что-то невнятное, скорее похожее на мычание, при этом старательно жестикулируя руками. - Демедимь туллан! - выкрикнул детина и в прыжке ударил дауна ногой в грудь. Тот мгновенно оказался на земле. Удар сжал его легкие и, пытаясь сделать глубокий вдох, он теперь издавал хриплые звуки, которые не могли не рассмешить ребят, теперь уже взявших его в круг. Удушье прошло и, сидя на земле, даун все так же пытался довести до ребят то, что он не хочет, чтоб его били, а хочет, чтобы его взяли в команду. - Гедей! - неожиданно издал детина. Он не хотел больше марать свои руки и все последовали за ним, оставив дауна неподалеку от ворот. Теперь-то он понял, что играть с ним никто не собирается, но это никак не изменило той безумной улыбки на его лице, которая была чем-то вроде проклятья. Э. все это время сидел и безмолвно наблюдал за происходящим. Он не мог обьяснить того, почему он не вступился за этого беднягу, когда его взяли в окружение эти маленькие зверюги, он был словно в ступоре. Может быть, в глубине души он и сам был не прочь врезать парочку оплеух этому уродцу? Эта мысль пугала его! Э. посмотрел на ребят: они вновь начали свою игру, но это было уже ему не интересно и он бросил взгляд вслед уходящему с поля дауну. Он шел, все так же качая головой и безумно улыбаясь. Наконец, выйдя за пределы поля, даун остановился, опустив глаза вниз. Боже, он нашел то, что искал! Он смотрел на банку из под тушенки, которая валялась среди кучи другого мусора. Взяв за крышку, он подолгу рассматривал ее со всех сторон, а потом внезапно подкинул ее вверх и тихонько ударил по ней носочком. В следующую секунду, на лице дауна появилась совершенно другая улыбка, улыбка исполненная счастья и радости, которую Э. никогда раньше не замечал. И в этот самый момент, Э. почувствовал, как в его сердце вонзаются миллионы раскаленных до бела гвоздей, ему стало так больно, что он хотел кричать, он хотел подбежать к этому дауну, обнять его, поиграть с ним в футбол с этой самой жестяной банкой из под тушенки. Движимый этим ощущением, Э. засунул руку в карман и нащупав там, нужную купюру, направился к дауну, который продолжал пинать жестяную банку из стороны в сторону. - Гяль, - произнес Э., подойдя к бедняге, и поманил его за собой. Тот на мгновение задержал свой взгляд на нем и снова опустил голову, дабы не потерять банку из виду. Тогда Э. пнул жестянку ногой и взял дауна за руку. - Гедей! - он потянул его за собой. Даун не стал сопротивляться и уже шел за Э., знакомой походкой. Дойдя до того самого магазина, в котором Э. покупал сигареты, он остановился, посмотрел на беднягу и завел его вовнутрь. Магазин этот отличался универсальностью товаров, в нем можно было найти если не все, то многое и, пройдя несколько метров, Э. дошел до места, где висела сетка с десятком различных мячей. - Хансыны истиирсянь? - спросил Э. у бедняги, помотав ладонью у его лица и указав пальцем на сетку. Таким образом он пытался донести до него вопрос. Даун что-то промычал, но Э. не понял ни единого слова. Продавец стоял и наблюдал за ними с каким то, непонятным снобизмом, что, конечно же, никак не соответствовало его статусу. - Хансыны? - вновь изрек Э., на что даун ответил тем же мычанием. Э. уже хотел было сам выбрать ему мяч, как вдруг увидел, что бедняга пошел в сторону полки с полуфабрикатами. Э. последовал за ним. Дойдя до нужного места, даун протянул руку к полке и неуклюжим движением снес с нее одну баночку тушенки, которую тут же поднял с пола. Теперь он был действительно счастлив и, обернувшись в сторону Э. даун, все так же глупо улыбаясь, начал объяснять ему, что хочет именно эту вещь. - Хамсына, - произнес Э., протянув продавцу двадцатиманатную купюру и не говоря больше ни слова, вышел прочь из магазина.

хм.) при чем тут это.) Если вы понимаете ее, то обьясните что это, к чему это? QUOTE (Эмир Эмиров @ Sep 23 2008, 22:34 PM) Почему ты пришла, ведь тебя я не звал? Я незванную гостью-садистку впустил на порог Чтоб измучить меня, довести до могилы? Мазохистом я небыл...но муки вгоняют мой разум истошно и мерно в могилу... Ты зовешь меня волком, сама же шакал! Назвала меня волком...кусая ,терзая мой мужества хищника трепанный хвост... Я кусаю за горло, а ты лишь за спины. Увернулася гордая горлом-подставил я сильную серую спину... Я и сам ощутил твой укус на себе, Я почувствовал боль ,как и ты тот укус на мохнатой звериной спине... Мне его не забыть, в сердце раны остались, Не забыть мне его никогда- он упрямо и метко до сердца дошел сквозь волчины шерстинки... Я лежал на земле, кровь текла по спине, Я лежал на земле, кровь текла по зверинной от страсти по боли и муке спине... Этой сценой, с тобою мы в прошлом расстались. Этой сценой, с тобою мы в прошлом расстались-/омылись сполна мы , как кровью те древние инки Ты ушла, я остался один умирать, Ты ушла, я остался один умирать на земле...ты ушла безвозвратно-ну кто бы погладил по спинке... Ты ушла, даже пледом меня не накрыла, Ты ушла, даже пледом меня не укрыла от боли-вот .лядь.. Ты ушла, тебе было, увы, наплевать, Ты ушла, тебе было, уже...далеко наплевать, половодьем плевать на любви садо-мазо картинки... Что тебя я любил, ты ушла молчаливо. На гласа, говорящие нам о законе любви-как о маме полов и природе плевать тебе подлая самка... Я кричал, я рыдал, звал тебя я в бреду, Но я все же рычал и стонал...подавая сигналы тебе о любви -отзовись... Думал я, что поможешь ты мне, что вернешься, Думал я, что поможешь ты мне, что вернешься садистка опять к мазохисту на танке... Но впустую, остался один я в аду и в огне и бездушной я предан грязи и трезвоте из ран, Да... впустую, остался один я в аду-ты в аду не живешь ,ты в раю по природе своей упоеньем... Слыша, как за моею спиной ты смеешься. Слышал я тебя гадина подлая рядом смеешься ехидно ты вновь надо мной... Так зачем ты вернулась, скажи не тая, Так зачем ты вернулась садистка опять и опять, ты скажи не тая о вчерашней любовной ранимой блевоте... Чтоб докончить то дело, что в прошлом осталось? Чтоб докончить то дело, что в прошлом осталось плевком... Знай же, сердце, что раньше любило тебя, Знай же,сердце,что раной по зубу любило тебя-изнемогло без болей...-совсем ошалело... С той поры, что ушла ты, уже не стучалось…. С той поры, что ушла ты из ада в соседа раи...-боль без боли, как сердце без стука как волчая биип осталось... Что Это? QUOTE (Суфий @ Sep 25 2008, 14:29 PM) Лотта ПРИВЕТ!!! Сколько лет, сколько зим!! Она вошла уверенной походкой Сказала кучу слов приятных... И стала для меня находкой)))) Привет,Суфий...соскууучилась... Есть в этом мире мало шары... И радуюсь таким вот встречам... Нам дал их бог почти нашару Как радость нашим новым встречам...)))) ??))

Лежу в кровати, ноет голова, Нет сил подняться, крикнуть, даже спиться, Я или сдохну, иль сойду с ума, Другого нет, земля или больница... А где же ты мой друг, мой верный друг, Куда же ты исчезла, испарилась, Прекрасно было все у нас, но вдруг Я заболел, и ты тот час же скрылась. А как же речи громкие твои: " Любовь до гроба, до конца мы вместе!" Зачем, зачем, ты мне клялась в любви? Лишился я всего и даже чести. Ведь я тебя столь слезно умолял, Просил не оставлять меня, О Боже Ведь я тебе всего себя отдал, Взамен же ты вонзила в спину нож мне. Наверно, ты с другим сейчас, грешно! Оставила ты умирать больного, А я смеюсь, хоть мне и не смешно, Земля или больница, нет другого...

Бесконечно извиняюсь, но не могу не спросить,) Лотта, вы дура?

Это Омар Хайям написал?.)) Не видел никогда эти рубаи.)

Хм..) не знаю, я сейчас пишу роман. Может и выйдет книга со стихами, но не с сонетами...) В армии стихи как-то не пишутся.) П.С. Кто это?)

Честно говоря, я "тебя" не помню,) не знаю, как относишься.)

Почему ты пришла, ведь тебя я не звал? Чтоб измучить меня, довести до могилы? Ты зовешь меня волком, сама же шакал! Я кусаю за горло, а ты лишь за спины. Я и сам ощутил твой укус на себе, Мне его не забыть, в сердце раны остались, Я лежал на земле, кровь текла по спине, Этой сценой, с тобою мы в прошлом расстались. Ты ушла, я остался один умирать, Ты ушла, даже пледом меня не накрыла, Ты ушла, тебе было, увы, наплевать, Что тебя я любил, ты ушла молчаливо. Я кричал, я рыдал, звал тебя я в бреду, Думал я, что поможешь ты мне, что вернешься, Но впустую, остался один я в аду, Слыша, как за моею спиной ты смеешься. Так зачем ты вернулась, скажи не тая, Чтоб докончить то дело, что в прошлом осталось? Знай же, сердце, что раньше любило тебя, С той поры, что ушла ты, уже не стучалось….

Логично.))

Да критикуйте, критикуйте на здоровье.)

Я устал надеждами жить, Что у нас хоть что-то получится, Ты меня разучилась любить, И уже никогда не научишься. На меня разучилась смотреть Ты глазами горящими, страстными, Разучилась ты мною болеть, Страшно думать какими лекарствами... Разучилась ты мне говорить, Пусть и глупости, но столь ласково, Разучилась собою ты быть, Ты теперь под разными масками. Я устал надеждами жить, Это, знаешь ли, так отвратительно, Ты меня разучилась любить, Видно я был плохим учителем

Ничто меня к тебе уж не влечет, Твой план, пусть и не сразу, раскусил я, И даже твой чудесный переплет, Нутро твое скрыть от меня не в силах. Ты мне лгала, ведь ты умеешь лгать, И я тебе поверил во вступленье, Твоим питомцем я готов был стать, И греться на твоих чудных коленьях. Глаза твои бесхитростны, светлы, Видать, они обучены за годы, В тебе нет ни одной дурной черты, Когда с тобой я, то кажусь уродом. Твое лицо – картина мастеров, Всех сразу, лишь один б не смог такое, Клянусь собою, мне не хватит слов, Чтоб описать тебя со всей красою. Но вот с чего прекрасной и чудной, Решилось быть с уродцем, не пойму я, Мое богатство? Я не золотой, На титул принца я не претендую… Выходит, ты играла, не спеша, В игру любви, ты просто веселилась… Но может ты лишь, слишком хороша, Чтоб я поверил в то, что ты влюбилась.