В воздухе, словно сотканном из солнечных лучей и искрящейся пыли, носились туда-сюда, неожиданно зависая на пару секунд, стрекозы; чувствовалось неизбежное наступление осени.
Я лежала в штопанном-перештопанном гамаке, отведав привычную чашечку чая в пять, закончив перевод четвертой главы одного из романов Маргерит Дюрас, и упивалась сладостным бездельем. Откуда-то с улицы через распахнутое окно доносилась “Hawaiian Sunset” Элвиса, мне захотелось было танцевать... А потом я так разомлела, что стала просто раскачивать гамак под музыку, придирчиво рассматривая комнату, в которой жила чуть больше двух месяцев, но уже успела обустроить по своему вкусу – кремовые обои со странным восточным орнаментом; плотные фисташковые шторы, отодвинутые и собранные толстыми лентами у стен; огромный секретер со множеством ящичков, куда я обычно рассовывала, так и не прочитав, письма от Макса, несколько аккуратных стопок книг на полу; всюду, так любимые мной, маленькие, на первый взгляд ненужные, но очень милые безделушки, они были разложены по крохотным треугольным полочкам, прибитым в углах комнаты, тут и статуэтки - фарфоровые и из слоновой кости, тряпичные куклы, несколько цветных керосиновых ламп и великое множество колокольчиков, больших и маленьких; у двери стояла тахта с длинными цветными подушками-мутаками, а в самом центре комнаты был натянут гамак, из которого я и наблюдала за всем этим великолепием. Я раскачивалась и раскачивалась – каждый вечер в соседнем доме слушали эту пластинку, а так как на дворе был жаркий август, музыка выскальзывала сквозь паутину оконной сетки и проникала везде и всюду. В эти часы улица жила песнями Элвиса, думаю, каждый успел заучить тексты наизусть и мурлыкал их себе под нос, как это делала я. Уверена, что домохозяйки, пританцовывали у своих стиральных машин под “Jailhouse Rock”, а влюбленные школьницы отчаянно вгрызались в карандаши и ручки, заслышав “Can’t help falling in love” или “Only you”. Я же раскачивалась в гамаке и думала о Максе.
***
Мы познакомились в Онкологическом Центре на Каширке, куда я привезла умирать свою бабушку. Бабушка, полупрозрачная, будто восковая, с тонкими слабыми руками, осунувшаяся, с выпавшими после химиотерапии волосами, единственная верила в чудо, а я давно смирилась и просто выполняла свой долг перед ней.
Я помню нескончаемый кривой коридор с дыркой в стене, предназначение которой я, как ни старалась, так и не выяснила, помню первый этаж, где на маленьком столике продавалась косметика «Орифлэйм», помню пирожки на втором или четвертом этаже, с картошкой и капустой, необыкновенно вкусные... Помню как бабушка покупала детективы в ужасающе китчевых обложках – сначала сама, пока могла ходить, а потом поручала мне. Бабушка - филолог, знавшая наизусть с десяток стихов Бальмонта, восхищавшаяся Буниным и Набоковым, зачитывалась теперь книгами Донцовой, Доценко и Даниэлы Стил. Она стала раздражительной и капризной, казалось, что тело ее еще живет, а душа отошла в мир иной, и я тщетно пыталась узнать в этой истеричной издерганной женщине свою любимую Бу.
Серый коридор, именно таким он мне и запомнился, хотя, допускаю, что стены были выкрашены в другой цвет, по которому я ежедневно бродила, сталкиваясь с врачами, медсестрами, такими же нервными родственниками или самими больными. Разговоры велись одни и те же – о болезни, пожиравшей бабушку, о метастазах, операциях, новых лекарствах, какой-то легендарной клинике в Германии, где якобы могли вылечить любую стадию рака, о медперсонале, санитарках и невозможно противной еде из столовой. Более всего я не любила ездить в лифте, так как именно там можно было столкнуться с маленькими, совсем крошечными человечками в белых косынках на лысеющих головах, детьми по возрасту, но не по выражению глаз. Порой я становилась невольной свидетельницей чьих-то слез - горя, отчаянья, бессилия. Вся атмосфера Каширки окунула меня в мрачное депрессивное состояние, а единственными, кто ощущал себя спокойно в этом огромном центре, были врачи. Они весело переговарились между собой, обсуждали недавние поездки на Канары, Сейшелы, Карибы, без лишних эмоций наблюдали за постоянным, непрекращающимся умиранием, изредка деловито интересуясь диагнозами и историями болезней. Больные, как ни странно, старались не общаться друг с другом, будто показывая – мол, я тут случайно, не думайте, скоро я уйду, вернусь в нормальную жизнь, я не отсюда. И уходили. Кто куда – обратно в жизнь или чаще в морг.
Бабушки не стало, когда я спала. Я проснулась и увидела, что впервые за последнюю неделю она не полусидит на кровати, измученная бессоницей, уставившись в одну точку или отсчитывая капли, стекающие по трубке в вену, а лежит, свернувшись клубочком под тонким коричневым одеялом. Я перевела взгляд на часы, было ровно пять утра, закрыла глаза и спокойно уснула. Разбудили меня медсестры...
В ту ночь на Каширке умерла еще одна женщина. Молодая и красивая, не больная раком, ждавшая, что ей в скором времени удалять доброкачественную опухоль. Ждавшая несколько месяцев, терзаемая сомнениями, она просто не дожила. Палатный врач, юркий и приземистый, по фамилии Хаимов, писал диссертацию под руководством одного из хирургов, и естественно всех новопоступивших больных отправлял к нему. Обычно больные не сопротивлялись. Но та женщина взбунтовалась, она приехала к другому онкологу по знакомству, блату, чему предшествовало множество звонков. Хаимов уговаривал, приводил всевозможные доводы, но она уперлась и ни в какую не хотела уступать. Между тем выбранный ею хирург большую часть времени проводил в командировках, и каждый раз к его приезду, когда назначалась операция, анализы больной по какой-либо причине не соответсвовали норме. А только лишь тот уезжал, Хаимов, робко постучав в дверь, входил в палату и вкрадчиво советовал, не теряя время, обратиться к рекомендуемому им врачу, пока анализы нормальные. Так прошло два месяца, пациентка не сдавалась. Наступила зима и буквально с середины декабря центр опустел, врачи разъехались – праздники начались с католического рождества и еле закончились к старому новому году, до которого она, увы, не дожила. Перенервничала, отказало сердце.
Мы просто брели по коридору. У меня умерла бабушка, у него сестра. Мы столкнулись и заговорили, первой заплакала я, потом он.
***
В прихожей затрезвонил телефон, в дверь сухо постучали, я выкарабкалась из гамака. Соседка многозначительно протянула трубку.
- Да. Я слушаю.
- Аля?
- Макс?
- Как ты? Еле раздобыл твой номер, прячешься?
- Вовсе нет, вероятно не там искал просто.
- Ты не отвечала на мои письма?
- Я их не получала, - соврала я.
Заминка.
- Ну, это не важно. Зато я получил приглашение.
- Куда?
- Как куда? Ты еще спроси - от кого?!
- Ну, если ты так настаиваешь, могу спросить. От кого?
- Альбина, ты издеваешься? – Макс перешел на крик.
- Не ори, объясни по-человечески.
- Я же от тебя получил приглашение в санаторий «Замок», в горах. На прошлой неделе еще. И позвонить решил, чтоб выяснить во сколько мне там надо быть, дорога все же не близкая, четыре часа ехать, - проговорил он растерянно.
- Да не посылала я тебе никакого приглашения.
- Ну, что же... Ну, не буду навязываться. Пока.
- Макс...
- Что?
- А давай вот что, - я почувствовала как краснею и обрадовалась, что он меня не видит, - Давай сделаем вид, что приглашение прислала я. Наверняка это кто-то из общих друзей решил нас так помирить. Глупо, но... Мы же можем поехать в горы, как друзья?
- В таком случае, заеду за тобой завтра в час.
После разговора с Максом, я вернулась в комнату, налила себе бейлиса, отпила глоток и блаженно улыбнулась... Всё получилось именно так, как я хотела.
***
Мы сидим с Максом на берегу какой-то реки, к стыду своему, не знаю какой. Я внимательно слушаю, он читает стихи, глядя на мутную воду. Внезапный порыв ветра, как это обычно бывает в Пекине, потемневшее за доли секунды небо, набухшие тучи. Мы бежим в беседку с традиционной пагодой. Ливень настолько сильный, что кажется, наводнение неминуемо, но мы спокойны, так как уже знаем, лишь дождь закончится, вся вода уйдет в специально происпособленные для таких случаев отверстия и люки.
Пробегают китаянки в коротких брюках всевозможных расцветок, проносятся велосипедисты в специальных ярких полиэтиленовых плащах-чехлах, а мы сидим в бордово-зеленой беседке на низеньких стульях-пеньках и обсуждаем увиденный недавно «Город Ангелов», грустную голливудскую лав-стори.
- Аленька, я хочу тебе кое-что сказать.
- Я так счастлива, Макс, - я перебиваю его, - Эти две недели в Китае – лучшие каникулы в моей жизни, как ты только додумался привезти меня сюда.
- Аля, выслушай...
- Подумать только, Макс, я в Пекине, сижу в беседке с пагодой. Не верится даже. Жаль мне остался последний курс, я тут встретила наших девочек-студенток, честное слово, было бы это пару лет назад сдала бы документы в их университет...
- Аля!
- Да ладно тебе, Макс, - я усмехнулась, - Расстаемся, ведь так? Я давно это поняла, и не обязаетельно говорить мне об этом сейчас, зачем портить такие счастливые пекинские каникулы.
- Альбина, - он смутился, - Я просто хотел тебе сказать... Одним словом, выходи за меня.
Я выскочила из беседки и остановилась под дождем, запрокинув голову, закрыв глаза, подставив лицо воде. Макс бросился за мной, уговаривая вернуться. Он смеялся и целовал меня, мы оба промокли до нитки...
***
Мазок за мазком, все недостатки кожи скрыл тончайший тональный крем, немного перламутровых теней кремового оттенка, тушь на кончики ресниц - глаза как у египетской царицы, капельку персиковых румян на скулы, нежно-розовый блеск для губ – из зеркала на меня смотрела ухоженная, довольно привлекательная, молодая женщина. Я влезла в узкие светло-голубые джинсы, надела майку с большим вырезом и босоножки на выском каблуке, собрала волосы в хвост, спряталась за темными очками, взяла сумку и, довольная своим обликом, вышла из дома.
Я прошла по тихой улочке, свернула направо и вышла на центральную площадь, жара стояла невозможная, джинсы тот час же намертво прилипли к коже, а по спине змейками заструились капельки пота, стало трудно дышать. Прохожие еле передвигали ноги по раскаленному асфальту, раздраженно бибикали машины, особенно одна заливалась истеричными трелями – синяя феррари, любимица Макса.
- Аа-ах, - вырвалось у меня, когда после уличного марева я оказалась в прохладном салоне автомобиля. Играла музыка, что-то из Иглесиаса, которого так любил Макс, и терпеть не могла я.
- Ну, здравствуй, дорогая, - он чмокнул меня в щеку.
- Здравствуй, дорогой, - передразнила его я.
- Поехали?
- Как тебе угодно.
- Как думаешь, чьих рук дело? - Макс внимательно посмотрел мне в глаза.
- Приглашение? Понятия не имею, может сестра моя постаралась, может кто другой. Поверь, не я.., - я старалась говорить как можно спокойнее и непринужденнее.
- Охотно верю.
- Как твой бизнес?
- Вроде нормально. Почему спрашиваешь?
- Да так. Из вежливости, - я пожала плечами и отвернулась к окну, замелькали дома и деревья, памятники и фонтаны.
***
- Вам, простите, кого? – спросила я, открыв дверь.
- Посторонитесь, милочка, - в квартиру ввалилась грузная женщина лет сорока, прошла на кухню, затем в спальню, заглянула в ванную и, наконец, водрузилась на диван в столовой.
- Я сейчас вызову милицию, - неуверенно проговорила я.
- Да ну, - она отмахнулась, - Никого Вы не вызовите. Муж мой когда придет?
- Кто?!!
- Макс, так он, кажется, себя называет? Так вот, когда так называемый Макс придет.
Я не верила своим ушам, глазам и вообще всему происходящему. На диване в нашей новой, только отремонтированной квартире сидела полная немолодая женщина и называла моего мужа своим. Женщина в растянутой шерстяной юбке, в ужасающих лаковых туфлях с огромными пряжками, в шляпе с искривленными полями, с отбеленным до мертвецкого лицом и чернеными бровями, увешанная золотыми побрякушками невероятных размеров – просто не могла быть женой Макса, даже бывшей.
- Вы вероятно что-то путаете.., - начала было я.
- Да ничего я не путаю, деточка, - проговорила она и, порывшись в белой лаковой сумке, протянула мне конверт.
Открыв его, я обнаружила несколько фотографий - свадебную, где Макс улыбался, держа за руку это чудовище; пляжную, где глыбистые целлюлитные прелести выпирали из аляповатого купальника, и Макс казался цыпленком на ее фоне; с ребенком, где они с Максом склонились над ярко-голубой коляской.
- Это фотомонтаж, - промямлила я, падая в кресло.
- Я предполагала, что Вы так скажете, - она протянула мне кассету, - Да, кстати, давайте знакомиться, Алевтина, можно просто Аля.
Я поперхнулась.
***
В горах было значительно прохладнее, санаторий «Замок» оказался обычным двухэтажным коттеджем с огромной верандой, где мы и расположились с Максом за огромным овальным столом. Официантка принесла чай с клубничным вареньем. Минут пятнадцать мы сидели молча, водя ложками по розеткам, пили крашеную чайными пакетиками воду, изредка посматривая друг на друга.
- Знаешь, Альбина, я так и не понял причину нашего разрыва, - проговорил Макс, - Почему ты ушла?
- Я тебе разве не объяснила? Вроде все предельно ясно.
- Аленька, «я тебя разлюбила» - не причина для развода.
- Вот как? – я удивленно приподняла бровь, - А по мне, так более чем!
- Аля, так не бывает! Я уехал в командировку, приехал и вот те на – разлюбила. Может ты все же объяснишь?
- Слушай, к чему этот разговор? Ну, вот такая я, ветренная девчонка, разлюбила и все дела. Давай чай попьем спокойно.
- О! Какая встреча!
Все таких же необъятных размеров, в умопомрачительном белом костюме с рюшами и воланами, Алевтина виртуозно продефелировала на высоченных каблуках к столу.
- Здравствуй, Аленька.
- Здравствуй, родная, - мы поцеловались, и она плюхнулась на стул рядом со мной.
Макс оторопел. Он, не моргая, смотрел на нас и пытался понять что же происходит.
Тем временем мы с Алевтиной принялись обсуждать недавнюю поездку в Прагу, посыпались воспомнинария, яркие истории, впечатления, Макса мы просто перестали замечать.
- Мне кто-нибудь что-нибудь объяснит?!!! Аля! Аля! Альбина! Алевтина!
- С привеликим удовольствием, – раздался голос у меня за спиной.
- Алина?
- Да, дорогой, - она приблизилась к нам, - Привет, девочки.
- Алинка! – воскликнула Алевтина, - А мы тут как раз о поездку в Чехию вспоминали. Помнишь как ты потерялась на Староместской Площади?
***
Мы нашли Алину в Тбилиси. Яркая брюнетка, с тонким длинным носом с очаровательной горбинкой, высокая, стройная. Она жила в старом доме на Майдане недалеко от Серных бань, в квартире с небольшим балконом, увитым виноградом, работала учительницей музыки, увлекалась составлением астрологических прогнозов, очень любила мужа...
Нас с Алевтиной она выслушала спокойно, налила необычайно вкусный заварной кофе, угостила лимонным тортом. Потом также спокойно собрала вещи Макса в два больших чемодана и выставила за дверь, хотела порвать фотографии, но мы ее остановили.
- Подожди, Аля, - сказала я, - Нам они еще пригодятся.
Алина поселила нас у себя. Целую неделю Алевтина и я лакомились изысканными яствами с трудно произносимыми и потому незапоминающимися названиями, петляли по узким улочкам старого Тбилиси, дивясь все еще величественной красоте ветхих двухэтажных домиков, сталкиваясь с сухонькими старушками в черном и шумной детворой, слыша певучую, немного гортанную речь. Мы любовались Метехи и крепостью Нарикала, Мтацминдой и Сололаки, и мне захотелось непременно попасть в Академию Художеств на ул. Грибоедова, но туда нас не пустили, потому пришлось довольствоваться парой снимков на фоне этого несколько обшарпанного здания. Как ни странно, Тбилиси представлялся мне именно таким – городом из книг Думбадзе и Панджикидзе, из фильмов Данелия, городом с красивыми горожанами и горожанками, приветливыми и хлебосольными даже по отношению к совершенно незнакомым людям. Алина качала головой и виновато повторяла, что это уже «не тот» Тбилиси, яркий и помпезный, не тот, что прежде, мол, люди стали злее и задумчивее, народ обнищал, но мы с Алевтиной были довольны, смутно представляя как могло бы быть лучше - казалось, что лучше некуда.
Вечерами мы пили молодое вино, которое пьянило не сразу, но стоило только встать из-за стола, било по ногам. Дойдя до определенной кондиции, мы пытались петь «Сулико» и цитировать «Витязя в тигровой шкуре», а я принималась с маниакальной настойчивостью допытываться у Алины, правда ли, что у Ниночки Чавчавадзе никого не было после смерти Грибоедова, она только пожимала плечами и подливала вино в стакан.
Одним словом, нам было не до Макса.
***
Макс задумчиво курил. Стемнело, стрекотали сверчки. Мы с девочками обсудили поездку в Прагу - вспомнили и экскурсию к Собору Святого Вита, и поиски дома, где жил Кафка, которого, кстати, никто не читал, ни я, ни Алина, ни тем более Алевтина - просто, проштудировав путеводитель, мы решили его посетить. Но проблема заключалась в том, что в одной брошюре нас посылали на Злату улицу к дому номер двадцать два, а в другой к двадцать пятому. Ни тот, ни другой мы так и не нашли. В итоге мы набрели на какой-то паб, где чуть позже дегустировали темное пиво с тремя симпатичными чехами, Алевтина заигрывала с самым субтильным и молодым, а мы с Алиной, давясь смешками, наблюдали за ней, про Кафку мы забыли...
После воспоминаний о Праге, мы перешли к обсуждению новинок моды, косметики, парфюмерии. Алевтина поправляла пышный артемоновский бант на блузе и пафосно называла себя любительницей классики; Алина, одевающаяся подчеркнуто в спортивном стиле, увлеченно рассказывала о какой-то пупырчатой «шкурке» из «Маркс-энд-Спенсер», которую она приобрела в начале мая и теперь с нетерпением ждет наступления холодов; я просто слушала и размышляла о том, какие мы разные, и как нам хорошо втроем.
- Так! – выдал Макс наконец, - Теперь потрудитесь мне всё объяснить.
Мы удивленно переглянулись.
- Девочки, бааа, да он заговорил! – хохотнула Алина.
- Альбин, давай, ты у нас самая умная, объясни мужчинке что к чему, - проговорила Алевтина, разворачивая «Раковую шейку».
- Макс, - торжественно начала я, - как известно, многоженство запрещено законом, как и использование поддельных документов. Мы не в курсе сколько у тебя еще жен, но наши фотографии, видеопленки, свидельства о браке и множество очевидцев, согласных все это подтвердить... Одним словом, дорогой, если не хочешь в тюрьму, выслушай наши требования, - я сделала паузу и обернулась к девочкам, они утвердительно закивали.
Макс хмыкнул и ничего не ответил.
- Так что, дорогой, мы - настоящие женщины, коварные существа. Больше скажу, шантажистки. Ты выплачиваешь определенную сумму Алине, Алевтине и мне, и всё, мы квиты, оставляем тебя в покое.
Макс расхохотался.
- А если я не соглашусь? Не соглашусь и уеду, чего мне бояться? У меня еще две жены про запас имеются. В дальнем, кстати, зарубежье. Что же? Интерпол подключите? И вообще, Аленьки мои, чем Вы недовольны, я вроде бы всех вас любил по-своему, ни в чем не отказывал, и по сей день готов был это делать. Да, и потом, что за претензии? Мужчины полигамны по своей природе. Алевтина, солнышко, я не обеспечил тебя всем, о чем ты мечтала? Подарил тебе небольшой дом с садом, ребенка сделал, на работу устроил в туристическое агенство. А тебя, Алина? Я вытащил тебя из долговой ямы, выкупил квартиру твоих родителей, заложенную под ссуду в банке. А тебе, Альбина, чем плохо было? Возил тебя по всему свету, покупал дорогущее шмотье, оплатил магистратуру в Англии, да не где-нибудь - в LSE, также устроил на работу, между прочим. И никого ведь из вас, девочки, я бросать и не думал. Даже женился на всех, как честный человек. Жили себе свободно, любовников заводили, благо я в разъездах постоянно. Не понимаю я вас.
- Иствикские ведьмы, - проговорила Алина задумчиво.
- Вот-вот! – кивнула я.
Алевтина промолчала, фильм этот она, вероятно, не видела.
- Ах да, а почему все Али, кстати? – спросила Алина.
- Всё очень просто, чтоб не путать.., - пробурчал Макс.
Мы переглянулись, взяли сумки и встали из-да стола.
- Вот что, милый, - проговорила Алевтина, - Да не нужны нам твои деньги, пошутили мы, оставь их себе и двум оставшимся. Мы с девчонками друг друга нашли, благодаря тебе. Вот и решили спасибо сказать. Развод тебе все дали давно. Так что никаких проблем. Такие вот дела.
- Только просьба у нас к тебе одна, - прибавила Алина.
- Ты нас больше звонками и письмами не доставай, - продолжила я.
Мы поймали в такси и отправились обратно в город...
Поднялись ко мне, расселись на широкой тахте и, облокотившись на подушки, стали решать куда отправимся в сентябре – в Барселону или Эдинбург. Алевтина недовольно морщилась, ей хотелось в Джакарту или Карачи, но ни я, ни Алина не разделяли ее тяги к экзотике.
Мы сидели втроем, счастливые, свободные, беззаботные. А Макс? Макс, научивший нас жить сегодняшним днем, развлекаясь и не задумываясь о последствиях... Макс, которого мы конечно любим... Макс? Куда он денется, завтра же каждой позвонит. Да и вообще, при чем тут Макс?!!
Через паутину оконной сетки в комнату проникал голос Элвиса – “Hard Headed Woman”...
