Uqo Caves

Зардушт Ализаде КОНЕЦ ВТОРОЙ РЕСПУБЛИКИ

Зардушт Ализаде КОНЕЦ ВТОРОЙ РЕСПУБЛИКИ

Зардушт Ализаде КОНЕЦ ВТОРОЙ РЕСПУБЛИКИ из

На территории России десятки и сотни лет хозяйничали монголы, поляки, литовцы. Чем закончилось, думаю знаете. Вас ждет такая же участь. Мы вас побьем,здесь не может быть никаких сомнений. Вы нам помогли, у нас теперь нет 5 колонны В отношении проигрыша, доведите эти слова тем нашим руководителям, кто за это сидит и просидел в наших тюрьмах, они продули,но не народ. Согласен с вами, что переговоры вы должны прекратить, и тогда наши руки будут развязаны, вот этого мы и ждем. Тогда и И.Алиеву некуда будет деться, и мы начнем свою освободительную миссию. Арифа и его сторонников вы вернули нам, ибо они думали что среди армян есть такие же как они, разрушители стен. Ошиблись. А что предлагает АРИФ? Он говорит, Карабах -это наша земля. Давайте ломать стену. Мы ему говорим, что Карабах наша -земля. Давайте ломать стену. На этом и остановились. Никто не против мира. Все согласны на мир. Пожалиста мир так мир. НО, опять таки у ВАс свое видение мира -аферистическое. У нас свое -обычное. Почему аферистическое? Потому что, начали этнические чистки в Карабахе -ВЫ. Войну начали опять -ВЫ. (по крайне мере смотрите резолюции ОБСЕ- где азербайджану каждый раз делали предупреждения, чтобы остановили уничтожение мирных граждан. Вы не остановились. А мы не захотели быть уничтоженными. Вот и все. Какие к нам претензии? Я лично не понимаю. Была 4-летняя война. Вы в ней проиграли. Мы потеряли почти всех молодых парней на войне. И что Вы предлагаете? Отдайте нам районы, отдайте нам -Карабах (хотя и до войны там в основном жили армяне. а мы -ВАм -ничего. а так не бывает Ты "знаток" историю а кто впервым убил азербайджанцев в Аскеране,разве не Вы и вспомните историю и причин первой мировой войны! АЕсли знаешь историю бывшейго СССР то вспомни как монгол татары держали Русь под игой целых 3 века а потом Ермак соединив все русские княжества вел борьбы против монгол татаров и освободил Русь от монгол татаров. Так что сколько бы Вы не улержали Карабах всеравно придеться отдать.Или по хорошему или же по плохому! В местечке Аскеран,Нагорного Карабаха-прибывшими из г.Агдам Аз.ССР людьми, вооруженных ружьями и заточенными арматурами - были убиты 2 азерб.милиционера.Как минимум один из них-был убит азербайджанцами...Набери интернет и получи информацию...Ты лжив-как и твои историки... Сколько же у человека должно быть слепой уверенности в своей правоте, чтобы он, не зная о ком/о чём речь, прыгал делать выводы и убеждать людей.) Хураман Аббасова, герой социалистического труда, известная колхозница, весьма уважаемая женщина в Агдаме. Она, на ряду с десятком других уважаемых людей и религиозных деятелей, вышла чтобы предотвратить кровопролитие. А знаете кем была эта "разъярённая" толпа? Это были агдамцы протестующие против варварского убийства двух молодых парней армянами в Аскеране. Их сожгли живьём. Это была истинная провокация армян. Руководство ничего не делало, и люди решили идти разбираться сами. Тогда руководство, не в состоянии применить силу, решило сыграть на чувстве уважения перед взрослыми. В то время как наши аксакалы призывали к миру, армянские интелигенты всеми силами сеяли раздор, Аганбекяны, Балаяны итд. 23-го февраля толпа жителей из Барды и Агдама двинулась в Степанакерт «проучить армян». Около Аскерана толпа была остановлена, были убиты два молодых человека по имени Али и Бахтияр. Точно известно, что одного из них сразила пуля азербайджанского милиционера. Про убитых в прессе почти ничего не было сказано, зато много и возвышенно писали про поступок Хураман Аббасовой, Героя Социалистического Труда и председателя богатого агдамского колхоза, которая смогла остановить огромную толпу разъяренных мужчин якобы одним мановением руки, просто бросив им под ноги головной платок, символ женской чести. Увлекающийся внешними проявлениями жизни Евгений Евтушенко даже посвятил этому эпизоду патетическое стихотворение. Рассказывают, что большую роль в сдерживании толпы сыграл и секретарь ЦК КПА Гасан Гасанов, который стал на колени и умолял людей не идти дальше. Естественно, информация о стрельбе и убийстве двух молодых людей дошла до Баку в смутном виде, без уточнения, кто стрелял, и как это происходило.

Это верно. Хотя Израиль действиями ведь смог заработать какой-то авторитет. Какой, пусть каждый решит на своё усмотрение. У самих рыльце в пушку, а лезете туда же. Но с азербайджанцами, как я писал раньше, этот номер у Вас не прокатит. Причём тут Израиль? Причём тут рыльце? Иногда мне предъявляют претензии, как будто я представитель МИДа или ЦАХАЛа. Я, что временный поверенный представитель Израиля в Азербайджане? Зачем путать форумчан? У армян не только рыло, но и другие части в дерьме. Какой такой номер? Номера выкидывают армяне. Когда выдумывают погромы евреев в Сумгаите, и одновременно отрицают геноцид армян против евреев в Азербайджане в прошлом веке. Когда в конгрессе США армянские лоббисты голосуют прямо противоположно еврейским конгрессменам, когда с одной стороны заигрывают с арабами, а с другой умоляют евреев признать их «геноцид» в Кнессете. .::BAKILI::. браво! respekt и уваженние!!!

Из исторического принципа нужно предъявить права на эти земли. Всё, что обведено красной линией вне дискуссии. Ещё Дербент забыли добавить. По остальным пунктам можно вести переговоры. Если бы я был армянином, то был бы горд за свой народ. Сколько земли оттяпали почти за 100 лет. Ещё 100 лет таким темпом, Баку будет городом государством как Ватикан. Эт точно.Только не советую Вам быть армянином.Это не они оттяпали у нас земли,это оттяпал русский Иван и подарил им!!!Они апрмяне пришелцы в Азербайджан и это доказано историческими фактами!!! Вот пожалуйста,читайте !!! В 1947 и 1948 годах Советом Министров СССР было принято постановление о переселении азербайджанцев, проживавших в Армении, в Кура-Араксинскую низменность Азербайджанской ССР. В результате этих двух постановлений сотни тысяч азербайджанцев были переселены из высокогорных селений Армении в Кура-Араксинскую низменность на территории Азербайджана, где тысячи людей не привыкшие к местному климату за короткий период погибли. Азербайджанцы, проживавшие в Азербайджане, Грузии и Дагестане, депортации подвергнуты не были. Это означает, что основная цель, преследуемая указом Сталина, была этническая чистка Армении от азербайджанцев СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 4083 от 23 декабря 1947 года. Москва, Кремль О ПЕРЕСЕЛЕНИИ КОЛХОЗНИКОВ И ДРУГОГО АЗЕРБАЙДЖАНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ ИЗ АРМЯНСКОЙ ССР В КУРА-АРАКСИНСКУЮ НИЗМЕННОСТЬ АЗЕРБАЙДЖАНСКОЙ ССР доп. 10/111-48 г. N: 754 Совет Министров Союза ССР ПОСТАНОВЛЯЕТ: 1.Переселить в 1948-1950 годах на добровольных началах в Кура-Араксинскую низменность Азербайджанской ССР 100 тысяч колхозников и другое азербайджанское население из Армянской ССР, из них: 10 тысяч человек – в 1948 году, 40 тысяч человек — в 1949 году и 50 тысяч человек — в 1950 году. 2. Обязать Совет Министров Азербайджанской ССР и Совет Министров Армянской ССР: а) организовать среди колхозников и другого азербайджанского населения разъяснение условий и льгот, предоставляемых государством переселенцам в Кура-Араксинскую низменность Азербайджанской ССР; б) обеспечить полный расчет колхозов с колхозниками — переселенцами не позднее чем за 10 дней до их выезда по выработанным ими трудодням в размерах, предусмотренных производственными планами колхозов; в) обеспечить перевозку переселенцам всего имеющегося у них в личном пользовании имущества, скота и птицы. 3. Обязать руководителей министерств и ведомств, учреждений и предприятий освободить от работы лиц, переселяющихся из Армянской ССР в Кура-Араксинскую низменность Азербайджанской ССР. 4. Установить для переселяемого азербайджанского населения в Кура— Араксинскую низменность Азербайджанской ССР следующие льготы: а) предоставить переселяемым за счет государства бесплатный проезд, провоз скота и имущества в количестве до 2 тонн на каждую семью; б) распространить на колхозников, переселяющихся в районы Кура-Араксинской низменности Азербайджанской ССР, Постановление ЦИК и Совнаркома СССР от 17 ноября 1937 года N: 115/2043 «О льготах по сельскохозяйственному переселению», за исключением льгот по обязательным поставкам молока; в) выдавать семьям переселенцев при выезде безвозвратные денежные пособия в размере 1.000 рублей на главу семьи и 300 рублей на каждого члена семьи; г) продать за наличный расчет в местах вселения семьям, переселенным в Кура-Араксинскую низменность Азербайджанской ССР, продовольственное зерно в размере 1,5 центнера на главу семьи и 0,5 центнера — на члена семьи. 5. Разрешить азербайджанскому населению, переселяющемуся из Армянской ССР в Кура-Араксинскую низменность Азербайджанской ССР, сдать в местах выхода заготовительным организациям под обменные квитанции продукты сельского хозяйства (зерно, картофель), а также скот, запрещенный к вывозу по карантинным условиям, с правом получения в местах вселения того же количества продуктов и скота. 6. Обязать Сельхозбанк: а) выдавать нуждающимся переселенцам в Кура-Араксинскую низменность Азербайджанской ССР кредит на строительство жилых домов и надворных построек в размере до 20 тысяч рублей на одно хозяйство с погашением указанного кредита в течение 10 лет, начиная с третьего года после получения кредита; б) выдавать нуждающимся переселенцам на приобретение скота долгосрочные ссуды в размере 3 тысяч рублей на семью, сроком до 5 лет с погашением, начиная с третьего года, после получения ссуды. 7. Обязать Министерство путей сообщения: а) обеспечить перевозку в Азербайджанскую ССР специально сформированными эшелонами в оборудованных и продезинфицированных вагонах азербайджанского населения, их имущества и скота по заявкам Совета Министров Армянской ССР; б) производить подачу вагонов Управлением дороги в соответствии с графиком, утвержденным Министерством путей сообщения, Советом Министров Азербайджанской ССР и Советом Министров Армянской ССР, без взимания оплаты за вагоны в местах выхода переселенцев. Денежные расчеты за перевозку азербайджанского населения производить в централизованном порядке по счетам, представляемым Управлением железных дорог. 8. Обязать Министерство здравоохранения СССР обеспечить в местах выхода медицинский осмотр всех переселенцев, а также медицинско-санитарное обслуживание их в пути следования. Выделить для сопровождения эшелонов персонал и необходимые медикаменты. 9. Обязать Министерство финансов СССР предусмотреть в бюджете Азербайджанской ССР на 1948 год средства, необходимые для обеспечения переселения азербайджанского населения из Армянской ССР в Азербайджанскую ССР. 10. Обязать Совет Министров Армянской ССР и Совет Министров Азербайджанской ССР во исполнение настоящего Постановления в месячный срок совместно разработать конкретные мероприятия по обеспечению переселения и устройства в Кура-Араксинской низменности Азербайджанской ССР населения, переселяемого из Армянской ССР, и доложить о них Совету Министров СССР. 11. Разрешить Совету Министров Армянской ССР освобождаемые азербайджанским населением постройки и жилые дома в связи с переселением их в Кура-Араксинскую низменность Азербайджанской ССР использовать для расселения зарубежных армян, прибывающих в Армянскую ССР. Председатель Совета Министров Союза ССР И. Сталин Управляющий Делами Совета Министров СССР Я. Чадаев

Мне кажеться Азербайджанцы пойдут ва-банк. Скорее всего - есть договоренность, что Азербайджанцы начинают, и мы им сдаем -5 районов. Знаешь так было при Тер- Петросяне, когда сдали Шаумян, Геташен, Мардакерт, и часть Мартуни, и это после взятия ШУШИ. Он же хотел все сдать, но Карабахцы его -послали на несколько букв.Помнишь эту темную историю? После этого -его сняли. И наши стали только побеждать. Надеюсь Саргсян - не будет делать таких вещей.! Саргсян не Левон. Саргсян конечно не Левон.Левон он человек с понятием а этот уперся за кресло как палазгулаг и за ради кресло пойдеть на все.В зарубежных поездках его предупредила армянская диаспора и прямо в эфире чуть не ли плюнули ему в лицо!!! И ненужно надеется на Сержика у него тоже....... не железная!!!

Думаю тут позорного нечего нету!!! От войны уже многие пострадали и армяне и азербайджанцы,если начнется война уже не будеть таким как в 1990-ые годы.Тут уже будуть бить по всему периметру республики и ваши и наши!!!Вам это надо?!Мы будем осваобождать свои земли будеть джихад-то есть священная война в котором погибнуть- это только честьдля каждого азербайджанца! Я тоже не сторонник войны но нечего поделаешь если живем на этой земле и мы должные её зашищать!!!! Вспомни фразу Ленина "Прежде чем принудить во чтобы не стало нужно убедить". Если враг не понимаеть нормального человеческого языка то нужно его придавить как ползучующего змея!!!

Сердечно поздравляю вас, всех граждан города Баку с этим знаменательным событием, открытием в Баку памятника великому русскому поэту и прозаику Александру Сергеевичу Пушкину, и хочу выразить уверенность в том, что это событие будет служить дальнейшему развитию связей между независимым Азербайджаном и Российской Федерацией, между азербайджанским и русским народами. Пушкин является одним из гениальных представителей не только России, русского народа, но и всего человечества. Неслучайно, творчество Пушкина, большое количество произведений, написанных им за короткий жизненный путь, с любовью читаются, изучаются многими народами мира, эти произведения дают людям духовную пищу. Пушкин - это родной для Азербайджана человек, так как еще в ХIХ веке творчество Пушкина изучалось и переводилось в Азербайджане азербайджанскими просветителями, учеными, поэтами. Неслучайно, великий азербайджанский прозаик, поэт, философ Мирза Фатали Ахундов обогащался произведениями Пушкина и в связи с его безвременной кончиной написал одно из своих самых ценных произведений - "На смерть Пушкина". Когда в 1880 году в Москве возводился памятник Пушкину, азербайджанский поэт Сеид Азим Ширвани посвятил этому событию свое большое стихотворение. Еще в ХIХ веке Мирза Казимбек, Фирудин бек Кочарли перевели произведения Пушкина на азербайджанский язык и довели их до читателей. Личные связи родителей Пушкина с выдающейся личностью Азербайджана Аббасгулу Ага Бакихановым также свидетельствуют об интересе, уважении и любви передовых людей Азербайджана к Пушкину. Говорят даже, что Аббасгулу Ага Бакиханов во время своего знаменитого путешествия в Эрзурум встретился с Пушкиным. Это отдельные моменты прошедшей истории. Однако все это вместе с тем свидетельствует о том, с какой безграничной любовью читали в Азербайджане великого русского поэта и прозаика Пушкина. В Баку, Шамахе, Нахчыване были проведены специальные церемонии по случаю 100-летия со дня рождения Пушкина. В Нахчыване, - я знаю это с детских лет, - еще в то время, в 1899 году одну из самых протяженных улиц, то есть широкий проспект, который проходит, можно сказать, через весь Нахчыван, назвали именем Пушкина. Судьбе было угодно, чтобы я родился в Нахчыване именно на этой улице. В детстве мы называли ее улицей Пушкина, однако почему-то, - возможно, наши ученые знают это лучше, - ее называли не улицей, а Пушкинским ручьем. На Пушкинском ручье прошло мое детство. Но в детстве я не знал, кто такой Пушкин. Просто, было известно, что он жил в сердце всего населения Нахчывана, в ряде случаев стихийно. Однако во время учебы в школе, ознакомившись с произведениями, стихами Пушкина, я понял, почему один из самых широких проспектов такого небольшого города, как Нахчыван, назвали именем Пушкина. В ХХ веке творчество Пушкина было широко распространено в Азербайджане. Здесь уже было сказано, что наши великие поэты неоднократно переводили на азербайджанский язык, можно сказать, большинство произведений Пушкина, во всяком случае, все его известные произведения, и те, кто знакомится в наших школах с творчеством Пушкина по учебникам литературы, воспринимают Пушкина как самобытного поэта и прозаика. Оперы и другие сценические произведения Пушкина, постоянно входили и сегодня входят в репертуар азербайджанского театра, в частности, Театра оперы и балета. Еще раз повторяю, что Пушкин - это не чуждое Азербайджану понятие. Однако сегодня, то есть когда Азербайджан стал независимым государством, изучение, усвоение творчества Пушкина служит и будет служить дальнейшему развитию связей между Россией и независимым Азербайджаном во всех областях. Многие азербайджанские ученые создали фундаментальные научные труды, защитили диссертации, посвященные творчеству Пушкина, получили ученые степени. Все это наглядно свидетельствует о том, насколько известным и дорогим человеком был Пушкин в Азербайджане. Неслучайно, одна из широких улиц в центре Баку носит имя Пушкина. Правда, мне известно, что в Нахчыване его имя присвоили улице в 1899 году. Я хорошо знаю улицу Пушкина с тех пор, как узнал Баку. Думаю, что и все бакинцы… Никто не задумывается над тем, когда это имя присвоено. Это воспринимается вполне естественно. И это свидетельствует об отношении азербайджанского народа к Пушкину. Мы празднуем десятую годовщину государственной независимости Азербайджана. Возведение в эти праздничные дни в прекрасном уголке в центре Баку памятника Пушкину свидетельствует о том, что Азербайджан, став независимым государством, обретя национальную свободу, в то же время проявляет свое уважение и почтение ко всем народам, в частности к народам, с которыми был тесно связан в прошлом. Своим творчеством Пушкин сыграл на сегодняшний день большую роль в развитии связей между русским и азербайджанским народами. Однако, я считаю, что творчество Пушкина, Пушкин нужны нам и сегодня. Нужны потому, что в числе великих личностей, исторических личностей России Пушкин является такой личностью, которая своим великим творчеством оказывает воздействие на все народы, независимо от принадлежности к той или иной общественно-политической системе, независимо от их национально-духовных ценностей. Учитывая все это, мы приняли инициативу посольства России. Во время официального визита Президента России уважаемого Владимира Путина в Азербайджан в январе этого года мы обсудили этот вопрос и сочли очень важным возведение памятника Пушкину в центре Баку, в одном из прекрасных уголков города. Сегодня этот памятник воздвигнут. Это действительно достойное произведение скульптуры. Думаю, что выдающийся русский скульптор создал его с чувством безграничной любви к Пушкину, его творчеству. Считаю, что памятник Пушкину здесь, в излюбленном месте отдыха граждан Баку и всего Азербайджана всегда будет напоминать, свидетельствовать о необходимости российско-азербайджанских связей, связей между азербайджанским и русским народами, и необходимости их постоянного развития. В связи с этим считаю, что сегодняшняя церемония - это событие чрезвычайно знаменательное для общественно-политической жизни Азербайджана и, в частности, в период празднования десятой годовщины независимости Азербайджана. Я уже сказал, что в 1837 году Мирза Фатали Ахундов написал большую поэму "На смерть Пушкина". Это редкий случай. Мы знаем произведения, посвященные смерти Пушкина. Однако, как мне известно, самое видное место среди них занимает стихотворение Лермонтова, посвященное смерти Пушкина, и поэма "На смерть Пушкина" Мирзы Фатали Ахундова. Мирза Фатали Ахундов сам перевел ее на русский язык, в то время она была распространена и получила высокую оценку. Прочитавшие эту поэму, думаю, проследили за тем, какую высокую оценку дает Мирза Фатали Ахундов творчеству Пушкина, так как там использованы настолько содержательные выражения, что они восхищают человека. Там есть прекрасные слова. Я же хочу прочитать сегодня мои самые любимые строки: Чертог поэзии украсил Ломоносов, Но только Пушкин в нем господствует один. Страну волшебных слов завоевал Державин, Но только Пушкин в ней державный властелин. Пусть Николай царит от Волги до Китая, Но покорил весь мир лишь Пушкин-исполин Уго!? Что это? Где строки Пушкина об азербайджанцах? Где строки Лермонтава? То, что Пушкин почитаем в Азербайджане у меня сомнения не вызывает. "Ты трус, ты раб ,ты армянин". Это фундамент пушкинской поэзии в Азербайджане. Одна эта фраза делает его великим и почитаемым. Ты мне стихи из поэм Пушкина о азербайджанцах привиди. Хвастайтесь что великий поэт заклеймил Вас со своими стихами с теми характерами черты которые присуще только армянам! Великий поэт знал Вашу цену,мне больше нечего добавить! Я уже присал достаточно что он и Лермонтов были в Азербайджане и в своих произведениях упомянули наши края,города и села.Думаю это достаточно.Раз ты не хочешь этого понять то это уже твое дело!!!Ты не чеченец — ты старуха,Ты трус, ты раб, ты АРМЯНИН !!! .

Видишь, опять армяне упомянуты, где азербайджанцы? Что за ты человек не понятливый.Пушкин имел личную неприязнь к армянам и поэтому о них писал негативно! С этом Вы хзвастаетесь?! Такие строки нам не нужны !!! Лучше быть не упомянутым чем опозориться на весь мир!!!!

Арпачай это река в Нахичеванской АР.Это значить А.С.Пушкин был в наших краях и поэтому в стихах упонянул Арпачай!!! А то что пишеть, что Великий поэт он дал Вашему народу свою оценку!!! Боэтому ему большое спасибо и вечная память!!!

Пушкин имел личную неприязнь к армянам.Давайте проанализируем другое стихотворение великого поэта А.С. Пушкин "Чёрная шаль" Гляжу, как безумный, на черную шаль, И хладную душу терзает печаль. Когда легковерен и молод я был, Младую ГРЕЧАНКУ я страстно любил; Прелестная дева ласкала меня, Но скоро я дожил до черного дня. Однажды я созвал веселых гостей; Ко мне постучался презренный ЕВРЕЙ; «С тобою пируют (шепнул он) друзья; Тебе ж изменила ГРЕЧАНКА твоя». Я дал ему злата и проклял его И верного позвал раба моего. Мы вышли; я мчался на быстром коне; И кроткая жалость молчала во мне. Едва я завидел ГРЕЧАНКИ порог, Глаза потемнели, я весь изнемог... В покой отдаленный вхожу я один... Неверную деву лобзал АРМЯНИН... Мы видим что Пушкин довольно легко и не принуждённо жонглирует национальностями, используя их в качестве определения сущности образа. Страсть, Пушкин назвал Гречанкой. Подлого, призренного, донесшего за злато стукачка, Пушкин называет Евреем. Почему не Армянином, спросите вы? Отвечу. Армянин у Пушкина занимает место любовника прекрасной Гречанки, поэтому место презренного доносчика было вакантно, и любезно предоставлено Еврею. Почему любовник Армянин? Элементарно - только так Пушкин мог показать всю низменность поступка Гречанки! Если бы гречанку лобызал Удалой Грузин, Нежный Француз, Элегантный Немец, или на худой конец Презренный Еврей, её поступок не был бы столь мерзок и отвратителен.

Приди!.. где голова его? Тазит!.. Мне череп этот нужен. Дай нагляжусь! Сын - Убийца был Один, изранен, безоружен... Отец - Ты долга крови не забыл!.. Врага ты навзничь опрокинул, Не правда ли? ты шашку вынул, Ты в горло сталь ему воткнул И трижды тихо повернул, Упился ты его стенаньем, Его змеиным издыханьем... Где ж голова?.. подай... нет сил... Но сын молчит, потупя очи. И стал Гасуб чернее ночи И сыну грозно возопил: Поди ты прочь — ты мне не сын, Ты не чеченец — ты старуха, Ты трус, ты раб, ты АРМЯНИН !!! Будь проклят мной! поди — чтоб слуха Никто о робком не имел .... Строки из поэмы А.С. Пушкина "Тазит"...

Вторая половина ноября-первая половина декабря. Письмо Лермонтова к С. А. Раевскому о странствованиях по Кавказу и Закавказью. "Наконец, меня перевели обратно в гвардию, но только в Гродненский полк, и если б не бабушка, то, по совести сказать, я бы охотно остался здесь, потому что вряд ли Поселение веселее Грузии. "С тех пор как я выехал из России, поверишь ли, я находился до сих пор в беспрерывном странствовании, то на перекладной, то верхом; изъездил Линию всю вдоль, от Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше, в Кубе, в Шемахе, в Кахетии, одетый по-черкесски, с ружьем за плечами, ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов, ел чурек, пил кахетинское даже... "Простудившись дорогой, я приехал на воды весь в ревматизмах; меня на руках вынесли люди из повозки, я не мог ходить - в месяц меня воды совсем поправили; я никогда не был так здоров, зато веду жизнь примерную; пью вино только тогда, когда где-нибудь в горах ночью прозябну, то приехав на место, греюсь... Здесь, кроме войны, службы нету; я приехал в отряд слишком поздно, ибо государь нынче не велел делать вторую экспедицию, и я слышал только два-три выстрела; зато два раза в моих путешествиях отстреливался: раз ночью мы ехали втроем из Кубы, я, один офицер нашего полка и Черкес (мирный, разумеется), - и чуть не попались шайке Лезгин. - Хороших ребят здесь много, особенно в Тифлисе есть люди очень порядочные; а что здесь истинное наслаждение, так это татарские бани! - я снял на скорую руку виды всех примечательных мест, которые посещал, и везу с собою порядочную коллекцию; одним словом, я вояжировал. Как перевалился через хребет в Грузию, так бросил тележку и стал ездить верхом; лазил на снеговую гору (Крестовая) на самый верх, что не совсем легко; оттуда видна половина Грузии, как на блюдечке, и, право, я не берусь объяснить или описать этого удивительного чувства: для меня горный воздух - бальзам; хандра к черту, сердце бьется, грудь высоко дышит - ничего не надо в эту минуту; так сидел бы да смотрел целую жизнь. "Начал учиться по-татарски, язык, который здесь, и вообще в Азии, необходим, как французский в Европе, - да жаль, теперь не доучусь, а впоследствии могло бы пригодиться. Я уже составлял планы ехать в Мекку, в Персию и проч., теперь остается только проситься в экспедицию в Хиву с Перовским. "Ты видишь из этого, что я сделался ужасным бродягой, а право, я расположен к этому роду жизни.Если тебе вздумается отвечать мне, то пиши в Петербург; увы, не в Царское Село; скучно ехать в Новый полк, я совсем отвык от фронта и серьезно думаю выйти в отставку. "Прощай, любезный друг, не позабудь меня, и верь все-таки, что самой моей большой печалью было то, что ты через меня пострадал. Вечно тебе преданный М. Лермонтов".

Мирза Фатали Ахундов выступает в своих трудах как убежденный материалист. Он выводит свои философские идеи из учения французских материалистов XVIII в., ставит вопрос о существовании бога и первопричины, решая все это с материалистических позиций. В числе своих учителей Ахундов называет Джелалэдина Руми, Вольтера и „еврея Спинозу“. В 70-е годы, когда в России подымался революционный шквал, когда на Западе в сердце Франции взвилось пламенное знамя парижских коммунаров, Мирза Фатали Ахундов, отчасти под влиянием этих событий, в своих письмах доходит до революционных выводов, требуя „по примеру Европы“ насильственного свержения монархов, поправших права и свободу народа. Книги Ахундова несомненно сыграли большую роль в развитии революционного движения на Востоке. „Переписка“ была сильнейшим орудием агитации в руках персидских революционеров конца прошлого столетия. Идеи же латинизации алфавита, раскрепощения женщины Востока, ликвидации деспотического строя, невежества, отсталости, религии и духовенства могли быть претворены в жизнь только после победы пролетарской революции в Азербайджане. Не случайно, что именно рабочий класс, прямой наследник всего ценного в человеческой культуре, с глубоким уважением отнесся к памяти этого великого азербайджанца, поставив ему памятник в центре столицы АССР — Баку, в годовщину пятидесятилетия со дня его смерти. Таким образом, посвящение Мирза Фатали Ахундовым „восточной поэмы“ на смерть А. С. Пушкина приобретает еще большее значение, когда читателю становится ясным, кто такой Ахундов, и какое значительное место занимает он в истории культуры Ближнего Востока. Поэма Ахундова говорит не только о его личном отношении к великому поэту. Одновременно, эта поэма наиболее ярко выражает настроение передовых представителей интеллигенции Ближнего Востока и Закавказья в первой половине XIX столетия. III Ахундов познакомился с переводчиком поэмы „На смерть Пушкина“ А. А. Бестужевым (Марлинским) в Тифлисе. В Тифлисе Бестужев оставался не долго. „Штрафной офицер“ вскоре очутился в Эрзеруме, в действующей армии, и участвовал в штурме Байбурта. Когда наступило временное затишье, Бестужев некоторое время бродил по Армении, был у подножия Арарата и в Эривани. В Тифлис он вернулся с сильно расшатанным здоровьем. Приезд его в Тифлис совпал с сосредоточением там ряда сосланных на Кавказ декабристов (М. И. Пущин, Н. П. Кожевников, Ф. Г. Вишневский, Е. С. Мусин-Пушкин, Н. Н. Оржицкий 246 и др.). Там же проживали братья А. А. Бестужева — Петр и Павел Бестужевы. „В зиму 1830 года, — вспоминает декабрист А. С. Гангеблов, — случилось, что несколько декабристов, не принадлежавших к Тифлисскому гарнизону, проживали в Тифлисе под разными законными и незаконными предлогами. В ту пору А. А. Бестужев только что выздоровел... В настроении духа декабристов нисколько не замечалось, чтобы они приуныли, чтобы выражали сожаление о том, что жизненные надежды каждого из них им изменили. Где ни встречались, где ни сходились они, начиная с Арзрума, всегда они казались веселыми, приветливыми как между собой, так и с другими“.1 Александр Бестужев предполагал вздохнуть свободно в Тифлисе и весело провести время среди своих друзей и товарищей. Но его пребывание в Тифлисе вскоре было прервано. Доносы сделали свое дело, и Бестужев был обвинен в том, что он подбивал на ослушание офицеров. В начале 1830 г. Бестужев был выслан из Тифлиса и переведен в Дербентский гарнизонный баталион, где ему пришлось провести целых четыре года (1830—1834 гг.). „Я живу, то-есть дышу я, то-есть задыхаюсь я всё в душном Дербенте. Судьба моя неподвижна как Азия“, — писал своим родным в 1833 г. А. А. Бестужев.2 Тем не менее дербентские годы не прошли даром для писателя Бестужева-Марлинского. Особый расцвет его творчества относится именно к этому времени. За эти годы им написаны: „Аммалат-бек“, „Наезды“, „Лейтенант Белозор“, „Страшное гаданье“, „Письма из Дагестана“, „Фрегат Надежда“. В Дербенте Бестужев сблизился с местным тюркским населением. „Здесь от меня без ума“, говорит он в своих письмах. Местные жители называли его просто Искендер-бек. Бестужев в Дербенте принялся за изучение тюркского языка. Цель этого изучения не всегда носила невинный характер. „Что за прелесть тот край!.. я был там, но в этот раз врежусь далее, под видом татарина. Я говорю довольно хорошо, чтобы обмануть лезгин. За смелостью же дело не станет“.3 Но это „не мешало“ ему относиться с глубоким уважением к врагам царской армии, в рядах которой боролся с горцам „штрафной офицер“ А. Бестужев. „Я топтал снега Кавказа, и дрался с сынами его — достойные враги... Как искусно умеют они сражаться, как геройски решаются умирать!“ (письмо к брату). 247 Тяжелые дни, проведенные Бестужевым в Дербенте, очень часто прояснялись встречами с местным населением. Бестужев в Дербенте находился со многими в самых дружеских отношениях. Будучи еще в Тифлисе, он близко сошелся с одним молодым ногайским князем Хассай-Мусой, „предобрым и презабавным мальчиком“.1 Имя этого молодого друга Бестужева встречается в целом ряде его писем к братьям,2 в которых он отзывается о Хассае с большой дружеской теплотой. В этих же письмах упоминается некий Гаджи Кассим (находящийся в Дербенте), общий и близкий друг Бестужева и Хассая-Мусы. Все это создавало благоприятные условия для изучения Бестужевым тюркского языка. Лингвистические успехи Бестужева дают ему возможность писать Полевому: „новгородское наречие мне знакомо, татарский язык тоже, и потому я могу судить о спорных словах с большей основательностью“.3 О знаниях Бестужева в области тюркского языка можно судить и по материалу ряда его произведений. Бестужев в повести „Мулла-Нур“ ясно показывает свое знакомство с тюркским языком. „Мулла-Нур“ начинается большим эпиграфом из тюркской народной сказки: „О вахта эди-ки Гиндустан падшахи эглишиб, меджилисында аали зияфат варыды; нече шахзаделяр, нече пеглеванляр, нече везирляр, нече улемляр, дести раст дести растдан, дести чан дести чандан, эглешиб, мешкулядыляр“. („В эту пору случилось индийскому царю сидеть в беседе; было у него пирование, великий пир. Сколько царевичей, сколько богатырей, сколько визирей, сколько улем, от правой руки к левой, от левой руки к правой усевшись, промеж собой перемолвливали“). В этом эпиграфе встречается ряд сложных слов и арабизмов, с которыми мог быть знаком человек, более или менее близко знающий литературный тюркский язык. Это дает нам основание предполагать некоторое знакомство Бестужева и с тюркской поэзией. О тюркской литературе, вернее о дербентских поэтах, упоминает Бестужев и в письме к родным от 15 января 1833 г.4 Очевидно, Бестужев, находясь в Дербенте, имел тесную связь с местными тюркскими поэтами, составлявшими в то время значительную литературную группу. О знании тюркского языка Бестужевым можно судить и по другим материалам. В той же повести „Мулла-Нур“ Бестужев дает довольно грамотные лингвистические объяснения: Мулла Нур, кызыл гюль, чюмче, джам, ураза, дерман, джегеннем, дюргюст, сюз, иншааллах, герчек диди, инсан дегилми, темис темислярдян, баш урсун, Кербела и других слов. 248 Кроме того, Бестужев вкрапливает в свою повесть ряд тюркских песен, поговорок, пословиц, дает их переводы и объяснения. Это можно проследить по целому ряду его произведений, посвященных дербентской жизни. Интерес к тюркскому языку и тюркской поэзии не мог не свести А. А. Бестужева впоследствии в Тифлисе с Мирза Фатали Ахундовым, тогда уже выдающимся молодым тюркским поэтом. В Тифлис Бестужев приехал в мае 1834 г. После участия в ряде военных экспедиций, в начале 1837 г. он опять возвратился в Тифлис. Встреча и знакомство его с М. Ф. Ахундовым состоялась именно в это время. Зная М. Ф. Ахундова как прекрасного знатока восточных языков, А. А. Бестужев выразил желание заниматься с ним тюркским и персидским языками. М. Ф. Ахундов дал на это согласие и некоторое время занимался с Бестужевым. Частые встречи на уроках сблизили этих двух писателей. Иначе и не могло быть, ибо в таком небольшом городке, каким был Тифлис в 30-е годы, почти каждый житель прекрасно знал другого, и встречи, а также быстрое знакомство были совершенно естественным делом. „Это будет чудесный город со временем, — писал Бестужев о Тифлисе Н. А. Полевому, — это один след победной стопы Европы в Азии, только один. Другие города Закавказья нисколько не глядят Русью; да и в Тифлисе одни стены европейские, все прочее неотмываемая Азия“.1 Смерть Пушкина сильно взволновала Бестужева: „Я был глубоко тронут трагическою кончиною Пушкина... — писал он своему брату из Тифлиса. — Всякое внезапное несчастие не вдруг проникает в глубину сердца: оно, повидимому, действует только на его оболочку, но через несколько часов, в тиши и уединении ночи, яд горечи вливается внутрь. Я не сомкнул глаз во всю ночь и на рассвете дня был уже на крутой горе, ведущей в монастырь Святого Давида... Придя туда, я призвал священника и попросил отслужить панихиду над могилой Грибоедова, над могилой поэта, попранного святотатственными ногами, без камня, без надписи. Я плакал тогда, как плачу теперь, — плакал горячими слезами, плакал над другом и товарищем по жизни, оплакивал самого себя. А когда священник запел: «за убиенных боляр Александра и Александра», я чуть не задохся от рыданий: этот возглас показался мне не только поминовением, но и предсказанием... Да, я сам предчувствую, что смерть моя будет также насильственна и необычайна, и она не далека от меня. Во мне слишком много горячей крови, эта кровь кипит в жилах и не охлаждается годами. Единственная моя молитва — не умереть на одре страданий, либо не пасть на незначительной стычке. В остальном да будет воля провидения. Какая однако роковая судьба тяготеет над поэтами нашего времени. Вот уже трое погибли,2 и какою смертью...“ 249 Такою же глубокой и большой скорбью встретил весть о гибели Пушкина молодой Мирза Фатали Ахундов. Ахундов в то время находился только в преддверии своей будущей славы. С неустанным рвением он изучал классическую русскую литературу, был влюблен в могучего мастера поэтического слова — Пушкина, относился с большим уважением к творчеству Ломоносова, Карамзина и Державина. Он хорошо знал произведения этих писателей, понимал их роль и место в развитии русской литературы. Но больше всех он любил и ценил Пушкина. Гибель Пушкина глубоко поразила Ахундова, вдохновив его на создание большой элегической поэмы. Поэма была переведена самим автором и представлена барону Розену, бывшему в период 1831—1837 гг. главно-управляющим гражданской частью на Кавказе. В канцелярии бар. Розена майор М. Ф. Ахундов служил в качестве переводчика.1 Вскоре поэма „На смерть Пушкина“ вместе с подстрочным переводом была переслана находящимся в то время в Тифлисе И. И. Клементьевым в редакцию „Московского Наблюдателя“. Редакция журнала отнеслась с симпатией к этому произведению тюркского поэта, и поэма была немедленно напечатана в XI книге журнала (разрешение цензуры от 14 марта 1837 г.). Очевидно впав в ошибку, редакция „Московского Наблюдателя“ именует Ахундова „современным персидским <?> поэтом“. Редакция, учитывая достоинства этого раннего произведения Ахундова, напечатала к тексту поэмы следующее примечание: „Мы получили это замечательное персидское <?> стихотворение вместе с переводом, сделанным по-русски самим автором, от Ивана Ивановича Клементьева, пребывающего в Тифлисе. Вот несколько слов из письма, при котором прислано г. Клементьевым это стихотворение. „Вам конечно будет приятно довести до сведения публики то впечатление, которое певец Кавказа и Бахчисарая произвел на молодого поэта Востока, подающего во многих отношениях прекрасные надежды. Оригинал нарочно написан арабским шрифтом (курами), как легчайшим для чтения... Я уверен — жестокость <!> и дикость выражения <!> некоторых мест будут извинены достаточно духом Востока, столь противоположным европейскому; сохранить его в возможной верности было главной целью сочинителя при переводе, почти без исправления мною оставленного; и я считал необходимым удержать яркий колорит Ирана и блеск игривый сравнений, иногда более остроумных, чем верных... Неизъяснимо утешительно для сердца русского видеть благотворные следы гражданственности <!> в той части света, где мерцает первая образованность мира, в той стране, где могучая природа расточает свое великолепие и богатство среди племен, 250 еще гнетомых ярмом страстей диких <!>. И эта гражданственность, это постепенное усмирение бурных сил человека, враждебных природе, обильно изливающей дары свои, совершается русскими“. „Вполне разделяя чувства г. Клементьева, — продолжает редакция „Московского Наблюдателя“, — и благодаря его искренне за доставление нам прекрасного цветка, брошенного рукою персидского поэта на могилу Пушкина, — мы от души желаем успеха замечательному таланту, тем более, что видим в нем такое сочувствие к образованности русской“.1 (Курсив наш. М. Р.) Мы оставляем в стороне замечания Клементьева о „жестокости и дикости выражений“ и „благотворных следах гражданственности“. Но нельзя не заметить, что как в письме Клементьева, так и в примечании редакции „Московского Наблюдателя“ четко проявляется высокая оценка и произведения и самого автора. Перевод этой восточной поэмы Бестужевым был сделан немного позднее ее написания, незадолго перед смертью самого Бестужева. В апреле 1837 г. Бестужев находился в Кутаисе. В мае того же года была предпринята военная экспедиция в Абхазию, к мысу Адлера, для подавления восставших цебельдинцев. Экспедиция находилась под личным начальством главнокомандующего барона Розена. „Участвовал при покорении мыса Адлера“ — отмечено в формулярном списке Мирзы Фатали Ахундова. Барон Розен взял с собою в поход М. Ф. Ахундова, а также А. А. Бестужева, к которому относился благосклонно, и прикомандировал его к грузинскому гренадерскому полку. Экспедиция барона Розена имела стоянку в Цебельде. После подавления восстания отряд вернулся в Сухум, где он должен был сесть на суда для отправления против других восставших — в горах. За несколько дней до отплытия судов, Бестужев и Мирза Фатали Ахундов обедали у барона Розена. Во время обеда барон Розен обратился к Бестужеву с вопросом: читал ли он поэму Мирза Фатали, и, получив отрицательный ответ, попросил его перевести эту поэму на русский язык при содействии автора.2 А. А. Бестужев, очевидно, в тот же день перевел поэму „На смерть Пушкина“ и отдал перевод М. Ф. Ахундову. Этому переводу суждено было стать последним произведением автора „Мулла-Нура“. Через три дня, высадившись вместе с отрядом у мыса Адлера, Бестужев был убит в перестрелке с черкесами. В 1874 г. Мирза Фатали Ахундов, перед отъездом проживавшего в Тифлисе ориенталиста Адольфа Берже, передал ему сделанный 251 Бестужевым перевод его поэмы „На смерть Пушкина“.1 В том же году этот перевод был опубликован в „Русской Старине“ с небольшим предисловием Адольфа Берже. Придавая большое значение этому произведению Ахундова, считаем не лишним восстановить в памяти его поэму на смерть А. С. Пушкина.2 НА СМЕРТЬ ПУШКИНА Не предавая очей сну, сидел я в темную ночь и говорил своему сердцу: О, родник жемчужин тайны! Отчего забыл песни соловей цветника твоего? Отчего замолк попугай твоего красноречия? Отчего сталось, что запал путь твоей поэзии? Отчего сталось, что гонец мечтаний твоих остановился? Взгляни кругом — наступила весна, и все растения красуются юною прелестью словно девы! Берега ручейков, бегущих по лугу, подернулись фиалками. Огнистые почки розы вспыхнули в цветниках. Степь изукрашена как невеста: угорье, мнится, собрало все цветы в полу свою, чтобы осыпать ее имя, как драгоценными камнями. В невозмутимом величии, в короне цветов, как царь, возвышается дерево посреди сада, а лилия и ясмин, будто вельможи, пьют в честь его росу из чашечек тюльпана. Луг до того ярко блещет ясминами, что от взора на него помутились очи упоенного нарциса. Приветливый соловей несет в дар гостю листик розы. Готово облако обрызнуть цветник дождем, а ветерок — отдать ему свое благоухание. Сладко поют птички: красавица — зелень, прогляни из-под фаты праха! Все живое знакомо с каким-нибудь художеством — от каждого есть приношение на торжище природы. Одно величается красотою или пленительными взорами, другое — стенанием выражает любовь свою. Все теперь наслаждается и веселится, распростившись с печалью. Все, кроме тебя, сердце мое. Не участник ты в общей радости и восторге; не просыпаешься ты из безмолвия. И в глубине твоей нет ни к чему склонности, нет ни к кому любви. Далеко ты от страсти к славе и от мечты поэзии. 252 Разве ты не то самое сердце, что погружалось в море мыслей, на ловлю стихов, подобных жемчужинам царским, и дарило целые нити их, в украшение тысячам игривых выражений, будто красавицам? Откуда же теперь печаль твоя? Не знаю. Для чего теперь ты стенаешь и сокрушаешься, как плакальшица похоронная? Отвечало на это сердце: Товарищ моего одиночества, оставь меня теперь самому себе. Еслиб я, наравне с красавицами луга, не ведало, что за вешним ветерком дуют вихри осенние — о, тогда я препоясало бы мечем слова стан наездника поэзии на славную битву; но мне знакомо вероломство судьбы и жестокость этой изменницы. Я предвижу конец мой. Безумна птица, которая, однажды увидев сеть своими глазами, для зерна вновь летит на опасность! Что такое гром славы, что такое хвала за доблести, как не отклики звуков внутри этого коловратного свода! Не говори мне о поэзии! Я не знаю, чем это небо награждает своих поклонников. Разве ты, чуждый миру, не слыхал о Пушкине, о главе собора поэтов? О том Пушкине, которому стократно гремела хвала со всех концов света за его игриво текущие песнопения! О том Пушкине, от которого бумага жаждала потерять свою белизну, лишь бы его перо рисовало черты на лице ее! В мечтаниях его, как в движении павлина, являлись тысячи радужных отливов словесности. Ломоносов красотами гения украсил обитель поэзии — мечта Пушкина водворилась в ней. Державин завоевал державу поэзии, но властелином ее Пушкин был избран свыше. Карамзин наполнил чашу вином знания — Пушкин выпил вино этой полной чаши. Разошлась слава его по Европе, как могущество царское, от Китая до Татарии. Светлотою ума был он любимцем Севера, так как взор молодой луны драгоценен Востоку. Такого остроумного, такого даровитого сына не рождали доселе четыре матери от семи отцов (т. е. стихии и семь небес). С удивлением теперь внимай мне: эти родители не устыдились быть к нему жестокосерды. Прицелились в него смертной стрелой. Исторгли корень его бытия. Черная туча, по воле их, одною градиною побила плод его жизни. Грозный ветер гибели потушил светильник его души. Как тюрьма, стало мрачно его тело. Старый садовник — свет пересек его стан безжалостною секирою, как юную ветку своего цветника. Глава его, в которой таился клад ума, волей змеенравного рока стала виталищем змей. Из сердца, подобного розе, в которой пел соловей его гения, растут теперь тернии. Будто птица из гнезда, упорхнула душа его — и все, стар и млад, сдружились с горестью. Россия в скорби и воздыхании восклицает по нем: Убитый злодейской рукой разбойника мира! И так, не спас тебя от оков колдовства этой старой волшебницы — судьбы, талисман твой. Удалился ты от земных друзей своих — да будет же тебе в небе другом милосердие божие! Бахчисарайский фонтан шлет тебе, с весенним зефиром, благоухание двух роз твоих. Седовласый старец — Кавказ отвечает на песнопении твои стоном в стихах Сабухия. Этот перевод поэмы М. Ф. Ахундова получил значительную популярность в Закавказье и долго ходил по рукам в рукописном виде.1 253 Сличая подстрочный перевод автора с переводом Бестужева (Марлинского), можно убедиться, что переводчик внес ряд стилистических поправок, но смысл, образы и содержание поэмы совершенно не тронуты. В поэме чувствуется самая глубокая и искренняя скорбь Ахундова о смерти „главы собора поэтов“. С величайшим уважением и любовью относится автор к творчеству поэта, очаровавшего его „тысячами радужных отливов словесности“. С глубокой прозорливостью увидел молодой Ахундов мощный гений „песнопения“, и „светлый ум“ Пушкина. Возмущением пылают эти строки: „Россия в скорби и воздыхании восклицает по нем: Убитый злодейской рукою разбойника — мира!“ Может быть, Мирза Фатали смутно и подозревал, кто подлинные убийцы поэта. Это могли ему подсказать и находящиеся в Тифлисе декабристы, в том числе и сам А. А. Бестужев. Наконец, очевидно, к тому времени и в Тифлисе знали о гневных стихах Лермонтова „На смерть поэта“. Во всяком случае, в поэме, правда в завуалированной форме, в образах, свойственных восточной поэзии, можно отчетливо видеть протест молодого азербайджанского поэта. Элегии, конечно, в поэме больше. „Прицелились в него смертной стрелой. Исторгли корень его бытия... Старый садовник — свет пересек его стан безжалостною секирою, как юную ветку своего цветника“. Или последние строки поэмы: „Седовласый старец — Кавказ отвечает на песнопении твои стоном в стихах Сабухи“.1 „На смерть Пушкина“ — это искренняя, волнующая, высокохудожественная, самобытная элегия, которую можно сравнить только с лермонтовским произведением. У Лермонтова буря желчи, гнева, ненависти, обличения правящих верхов — подлинных убийц великого поэта. У Ахундова — больше элегичности, больше поэтической грусти, больше лирики, пробуждающей у читателя любовь и симпатии к Пушкину, не лишенные однако чувства ненависти к убийцам поэта. Лермонтов, в выражении своей ненависти и печали, прибегает к сильным, бичующим, гневным словам, тогда как Ахундов лиричностью своего произведения, образами природы — характерной особенностью восточной поэзии, — живописностью и мягкостью красок, достигает также значительного художественного эффекта. Эти два произведения, написанные почти одновременно, дополняют друг друга и являются лучшими поэтическими памятниками на смерть Пушкина, которые оставили нам его современники — М. Ю. Лермонтов и М. Ф. Ахундов. Произведение Ахундова говорит об огромном влиянии, которое оказывал великий поэт на лучших людей своего времени. 254 Поэма „На смерть Пушкина“ тем более интересна для нас, что она написана представителем народа, который на протяжении целого столетия находился под самым тяжким гнетом великодержавной нации. И никто не посмел бы в мрачные годы царизма указать на это. Но теперь, в эпоху строительства социализма, когда на одной шестой части всего мира бесповоротно победила великая пролетарская революция, Азербайджан, бывшая колония Российской империи, вошедшая как равноправный член в могучую семью народов Советского Союза, не может не напомнить о великом тюркском писателе, с такой искренней и теплой грустью откликнувшемся сто лет тому назад на смерть одного из великих гениев мировой поэзии — Александра Сергеевича Пушкина.

ПУШКИН И МИРЗА ФАТАЛИ АХУНДОВ I Столетие смерти Пушкина — крупнейшая дата в истории русской литературы. Но ограничить значение Пушкина национальными рамками, одной только русской литературой, — это значит умалить его величие и поэтический гений, не понять и не дооценить его мировое значение, не видеть того почетного места, которое заслуженно занимает художественное наследие Пушкина в истории всемирной литературы. Об этом ясно и убедительно говорит нам и необычайная популярность поэта среди самых широких масс читателей многочисленных народов Советского Союза. Первый сборник переводов Пушкина на тюркский язык был издан в 1868 г. Пятидесятилетие со дня смерти и столетие со дня рождения поэта возбудили большой интерес к творчеству Пушкина в Азербайджане.1 Один из крупнейших поэтов Азербайджана, Сеид-Азим Ширвани, посвятил его памяти стихотворение. К концу прошлого столетия на тюркский язык уже были переведены повести „Дубровский“ и „Барышня-Крестьянка“ — М. Г. Эфендиевым; Фридун-бек Кочарлинский перевел „Сказку о рыбаке и рыбке“ и „Песнь о Вещем Олеге“. Ряд небольших стихотворений был переведен Ахмед-беком Джаванширом.2 Талантливый буржуазный поэт-романтик Аббас Саххат — переводчик Альфреда де-Мюссе, Лермонтова и Некрасова, издал в 1911—1912 г. два небольших сборника под названием „Западное Солнце“,3 где был помещен ряд прекрасных переводов из Пушкина, в том числе отрывок из поэмы „Цыганы“. В тюркской периодической печати время от времени появлялись и другие переводы Пушкина на тюркский язык. 241 Особенно вырос интерес широких тюркских читательских масс к великому поэту после апрельской революции 1920 года. Переход на новый тюркский латинизированный алфавит, необычайный рост грамотности населения и жажды знаний выдвинули в Азербайджане как большую культурную и политическую задачу — издание лучших произведений русской и мировой классической литературы. За 15 лет существования Советского Азербайджана, Азернешр (Азербайджанское государственное издательство) выпустило на тюркском языке в больших тиражах ряд произведений корифеев мировой литературы. Из произведений Пушкина в переводе на тюркский языки изданы: „Капитанская Дочка“ (А. Джавад), „Дубровский“ (А. Эфендиев), „Арап Петра Великого“, „Повести Белкина“, „Борис Годунов“ (в переводе поэта Саид Ордубади), „Цыганы“ (М. Мюшфик), „Бахчисарайский Фонтан“ и ряд других произведений. О большом интересе к творчеству Пушкина говорит и недавно вышедшее второе издание „Капитанской Дочки“ и „Повестей Белкина“. Один из крупных и талантливых тюркских поэтов Самед Вургун Векилов печатает перевод „Евгения Онегина“. К столетнему юбилею Азернешр готовит двухтомник произведений Пушкина. Азербайджанский филиал Академии Наук СССР издает монографию о творчестве поэта. Эти факты несомненно свидетельствуют о громадном значении творчества Пушкина для литератур братских народов Советского Союза и в частности Азербайджана. Но это только одна сторона вопроса. Есть еще другая, мало изученная, мало знакомая, но со всей ясностью говорящая о том, что солнце пушкинского гения еще задолго до революции озаряло путь лучших передовых людей народов Востока. Гибель великого поэта заставила вздрогнуть сердца не только лучших людей старой царской России. Не один Лермонтов отозвался с глубоким возмущением на убийство Пушкина. Смерть поэта нашла свои печальные отзвуки и в стихах ряда других поэтов — современников и близких друзей Пушкина, но среди всех этих сравнительно бледных и незаметных стихов „На смерть поэта“ Лермонтова блеснуло как молния, рассекшая мрак тупого равнодушия николаевской России. Бичующий стих мятежного Лермонтова прямо указывал на подлинных убийц поэта, чью „праведную кровь“ не могли бы смыть всей своей „черной кровью“ царские вельможи. Одновременно с Лермонтовым, далеко за кавказскими горами, в тихом полувосточном городке, откуда велась со всей жестокостью и беспощадностью кровопролитная завоевательная колониальная политика в Закавказье, выступил другой, „еще неведомый избранник“, с „восточной“ поэмой на смерть Пушкина. 242 Это было в Тифлисе, в самом начале 1837 г. Автором этой элегии был юный тюркский поэт Мирза Фатали Ахундов — в будущем крупнейший писатель и общественный деятель Азербайджана. И не случайно переводчиком этой замечательной поэмы оказался друг Пушкина — декабрист Александр Бестужев (Марлинский). II Знаменитый тюркский писатель, основатель азербайджанской драматургии и театра, поэт, философ, крупнейший общественный деятель ближнего Востока, впервые выдвинувший идею нового алфавита, поднявший свой голос против фанатизма, религии, духовенства, суеверия, деспотического строя восточных стран, затворничества женщин, Мирза Фатали Ахундов является одним из замечательных современников Пушкина. Ахундов родился в 1812 г. в городе Нухе, в семье крупного ахунда. Отец его, Мирза Мамед-Таги — выходец из персидского Азербайджана — был старшиной местечка Химне вблизи Тавриза. В 1811 г., он в торговых целях прибыл в город Нуху и, поселившись там, женился вторым браком на племяннице известного нухинского духовного лица — ахунда Гаджи Алескера. После рождения Фатали, Мирза Мамед-Таги перебрался со своей семьей обратно на родину, в Иран. Но Фатали не долго пришлось жить со своим отцом. Вскоре мать будущего писателя развелась с мужем и переехала к своему дяде Гаджи Алескеру. В 1825 г. Гаджи Алескер вместе с Фатали переехал в Нуху. Гаджи Алескер усердно взялся за воспитание юного Фатали. Чтобы подготовить его к духовному сану, Гаджи Алескер стремился дать ему религиозное образование, учил его корану, арабскому и персидскому языкам и средневековым восточным наукам. Приемный отец Фатали считался в Нухе самым образованным ахундом, владеющим схоластической наукой Востока. Свои глубокие познания в этой области он постарался передать любознательному и способному мальчику. Когда в 1826 г. вновь вспыхнула русско-персидская война, семья Гаджи Алескера находилась в Гандже. Под кровавым натиском карательных полчищ, после тяжелой и неравной борьбы пали последние владетельные могикане феодального Азербайджана. Царская Россия надолго наложила лапу на провинции Азербайджана, превратив его в одну из своих колоний. Война принесла разорение Гаджи Алескеру. Его имущество была разграблено завоевателями, и Гаджи Алескер окончательно переехал в Нуху, где продолжал работать над образованием своего приемного сына. Мирза Фатали уже научился свободно говорить на арабском и персидском языках. К этому времени Гаджи Алескер предпринял путешествие в святые места — Мекку. На время своего отсутствия он отвез Мирза Фатали в Ганджу и оставил его у ученого ахунда Молла Гусейна, 243 который стал преподавать юноше арабскую логику и другие науки. Встреча с поэтом Мирза Шафи, ставшим известным в Европе благодаря переводам Фридриха Боденштедта,1 раскрыла глаза будущему писателю, и он, отказавшись от священнического сана, решил посвятить себя изучению русского языка и русской литературы. По возвращении отца, Мирза Фатали в 1833 г. поступил в открывшееся тогда в Нухе казенное училище, но после одногодичной учебы был вынужден бросить его. Мирза Фатали был уже взрослым юношей, и его годы не подходили к уставу школы. В 1834 г. отец Мирза Фатали повез его в Тифлис, где благодаря своим связям устроил его помощником переводчика восточных языков в канцелярии главноуправляющего гражданской частью на Кавказе барона Розена. С этих пор начинается подлинная жизнь Мирза Фатали. Молодой писатель попадает в совершенно чуждую, незнакомую ему обстановку. Он быстро ориентируется в ней и посвящает все свободное время изучению русского языка, чтению Ломоносова, Державина, Пушкина и других русских и европейских классиков. На ряду с этим Мирза Фатали берется за изучение истории, географии и быта Европы и России. Обогащенный новыми знаниями, ознакомившись с совершенно новым для него миром, Мирза Фатали начинает смотреть на действительность иными глазами, чувствует отсталость, темноту и невежество своего народа и решает посвятить всю свою жизнь борьбе за светлую, свободную и культурную жизнь своей родины. Видя в арабском алфавите, навязанном азербайджанским тюркам исламом, главный тормоз в распространении просвещения и образованности среди народа, Мирза Фатали принимается деятельно и активно бороться за реформу алфавита, составляет проект новой азбуки, пишет публицистические статьи и брошюры, едет с целью агитации за новый алфавит в Стамбул к турецкому султану, направляет свой проект через русское консульство к шаху Ирана, но все безуспешно: султанская Турция и консервативно-феодальный Иран отнеслись к его реформам с сомнением и отклонили его проекты. Одновременно с этим Мирза Фатали пишет первые драматические произведения на тюркском языке. В 1853 г. в Тифлисе выходит сборник переводов комедий Ахундова на русский язык.2 В росте этого крупного писателя определенную роль сыграло и его литературное окружение в Тифлисе (А. А. Бестужев, Я. П. Полонский, граф В. А. Соллогуб, армянский писатель Хачатур Абовьян, ориенталисты Адольф Берже, Ханыков и др.). Произведения Мирза Фатали Ахундова — „Медведь, победитель разбойника“, „Гаджи Кара“ („Скупой“), „Мосье Жордан“, „Алхимик“, „Визирь 244 Ленкоранского ханства“, „Адвокаты“ и повесть „Обманутые звезды“ — переводятся на английский, французский, немецкий, персидский и др. языки. Имя Мирза Фатали появляется в европейских изданиях. В 60-х гг. Мирза Фатали Ахундов увлекается философскими и экономическими науками. Он изучает книги Джона Стюарта Милля, „Персидские письма“ Монтескье, „Историю философии“ Бауэра, „Историю цивилизации в Англии“ Бокля, близко знакомится с философией Вольтера, Дидро, барона Гольбаха и других материалистов XVIII в. Результатом всей этой упорной работы явилось ценнейшее философское и политическое произведение Ахундова „Переписка индийского принца Кемалуд-довле и персидского принца Джелалуд-довле“ и ряд других критических и публицистических статей. В трактате „Переписка индийского принца Кемалуд-довле и персидского принца Джелалуд-довле“ автор дает в весьма интересной и новой в тюркской литературе форме (очевидно, заимствованной из западной литературы) писем, написанных приехавшим после продолжительного путешествия по Европе и Америке в Иран индийским принцем Кемалуд-довле и ответов Джелалуд-довле, находящегося в Каире, — блестящую критику основ исламизма и религиозных учений, деспотического феодального государства, правящей аристократической верхушки Ирана, рисует ужасающие картины восточного деспотизма, обмана и продажности мулл, нищету, безправие, невежество и рабство народа. Всю силу своего талантливого пера Ахундов направляет на разоблачение феодального мира и феодальной идеологии, политического и экономического состояния тогдашнего Ирана. Глубокая критика старого мира талантливо переплетена с проповедью материалистических идей. Ахундов указывает путь к освобождению народа от варварства и деспотизма, видит его в европейской цивилизации, в ликвидации деспотического строя, в установлении европейской государственности на конституционных началах. На ряду с этим он со всей резкостью выдвигает идею протестантизма, коренной реформы ислама, как временную меру в борьбе с религией вообще, которую Ахундов считает „легендой и пустыми разговорами“. Если сравнить эти взгляды Ахундова с писаниями передовых мыслителей тогдашней Европы, то невольно может броситься в глаза некоторая ограниченность его взглядов, диктовавшаяся неизмеримой отсталостью Азербайджана, невежественной и забитой колонии русского царизма, слабостью буржуазных прослоек. Недостаточная революционность его взглядов была продиктована классовой ограниченностью его мировоззрения. Книга Ахундова явилась тем не менее крупнейшим шагом вперед в истории мусульманского Востока. Критика иранского деспотизма и мусульманской религии, защита конституции, выступление против духовенства — в середине XIX столетия были актами большого мужества.

Сердечно поздравляю вас, всех граждан города Баку с этим знаменательным событием, открытием в Баку памятника великому русскому поэту и прозаику Александру Сергеевичу Пушкину, и хочу выразить уверенность в том, что это событие будет служить дальнейшему развитию связей между независимым Азербайджаном и Российской Федерацией, между азербайджанским и русским народами. Пушкин является одним из гениальных представителей не только России, русского народа, но и всего человечества. Неслучайно, творчество Пушкина, большое количество произведений, написанных им за короткий жизненный путь, с любовью читаются, изучаются многими народами мира, эти произведения дают людям духовную пищу. Пушкин - это родной для Азербайджана человек, так как еще в ХIХ веке творчество Пушкина изучалось и переводилось в Азербайджане азербайджанскими просветителями, учеными, поэтами. Неслучайно, великий азербайджанский прозаик, поэт, философ Мирза Фатали Ахундов обогащался произведениями Пушкина и в связи с его безвременной кончиной написал одно из своих самых ценных произведений - "На смерть Пушкина". Когда в 1880 году в Москве возводился памятник Пушкину, азербайджанский поэт Сеид Азим Ширвани посвятил этому событию свое большое стихотворение. Еще в ХIХ веке Мирза Казимбек, Фирудин бек Кочарли перевели произведения Пушкина на азербайджанский язык и довели их до читателей. Личные связи родителей Пушкина с выдающейся личностью Азербайджана Аббасгулу Ага Бакихановым также свидетельствуют об интересе, уважении и любви передовых людей Азербайджана к Пушкину. Говорят даже, что Аббасгулу Ага Бакиханов во время своего знаменитого путешествия в Эрзурум встретился с Пушкиным. Это отдельные моменты прошедшей истории. Однако все это вместе с тем свидетельствует о том, с какой безграничной любовью читали в Азербайджане великого русского поэта и прозаика Пушкина. В Баку, Шамахе, Нахчыване были проведены специальные церемонии по случаю 100-летия со дня рождения Пушкина. В Нахчыване, - я знаю это с детских лет, - еще в то время, в 1899 году одну из самых протяженных улиц, то есть широкий проспект, который проходит, можно сказать, через весь Нахчыван, назвали именем Пушкина. Судьбе было угодно, чтобы я родился в Нахчыване именно на этой улице. В детстве мы называли ее улицей Пушкина, однако почему-то, - возможно, наши ученые знают это лучше, - ее называли не улицей, а Пушкинским ручьем. На Пушкинском ручье прошло мое детство. Но в детстве я не знал, кто такой Пушкин. Просто, было известно, что он жил в сердце всего населения Нахчывана, в ряде случаев стихийно. Однако во время учебы в школе, ознакомившись с произведениями, стихами Пушкина, я понял, почему один из самых широких проспектов такого небольшого города, как Нахчыван, назвали именем Пушкина. В ХХ веке творчество Пушкина было широко распространено в Азербайджане. Здесь уже было сказано, что наши великие поэты неоднократно переводили на азербайджанский язык, можно сказать, большинство произведений Пушкина, во всяком случае, все его известные произведения, и те, кто знакомится в наших школах с творчеством Пушкина по учебникам литературы, воспринимают Пушкина как самобытного поэта и прозаика. Оперы и другие сценические произведения Пушкина, постоянно входили и сегодня входят в репертуар азербайджанского театра, в частности, Театра оперы и балета. Еще раз повторяю, что Пушкин - это не чуждое Азербайджану понятие. Однако сегодня, то есть когда Азербайджан стал независимым государством, изучение, усвоение творчества Пушкина служит и будет служить дальнейшему развитию связей между Россией и независимым Азербайджаном во всех областях. Многие азербайджанские ученые создали фундаментальные научные труды, защитили диссертации, посвященные творчеству Пушкина, получили ученые степени. Все это наглядно свидетельствует о том, насколько известным и дорогим человеком был Пушкин в Азербайджане. Неслучайно, одна из широких улиц в центре Баку носит имя Пушкина. Правда, мне известно, что в Нахчыване его имя присвоили улице в 1899 году. Я хорошо знаю улицу Пушкина с тех пор, как узнал Баку. Думаю, что и все бакинцы… Никто не задумывается над тем, когда это имя присвоено. Это воспринимается вполне естественно. И это свидетельствует об отношении азербайджанского народа к Пушкину. Мы празднуем десятую годовщину государственной независимости Азербайджана. Возведение в эти праздничные дни в прекрасном уголке в центре Баку памятника Пушкину свидетельствует о том, что Азербайджан, став независимым государством, обретя национальную свободу, в то же время проявляет свое уважение и почтение ко всем народам, в частности к народам, с которыми был тесно связан в прошлом. Своим творчеством Пушкин сыграл на сегодняшний день большую роль в развитии связей между русским и азербайджанским народами. Однако, я считаю, что творчество Пушкина, Пушкин нужны нам и сегодня. Нужны потому, что в числе великих личностей, исторических личностей России Пушкин является такой личностью, которая своим великим творчеством оказывает воздействие на все народы, независимо от принадлежности к той или иной общественно-политической системе, независимо от их национально-духовных ценностей. Учитывая все это, мы приняли инициативу посольства России. Во время официального визита Президента России уважаемого Владимира Путина в Азербайджан в январе этого года мы обсудили этот вопрос и сочли очень важным возведение памятника Пушкину в центре Баку, в одном из прекрасных уголков города. Сегодня этот памятник воздвигнут. Это действительно достойное произведение скульптуры. Думаю, что выдающийся русский скульптор создал его с чувством безграничной любви к Пушкину, его творчеству. Считаю, что памятник Пушкину здесь, в излюбленном месте отдыха граждан Баку и всего Азербайджана всегда будет напоминать, свидетельствовать о необходимости российско-азербайджанских связей, связей между азербайджанским и русским народами, и необходимости их постоянного развития. В связи с этим считаю, что сегодняшняя церемония - это событие чрезвычайно знаменательное для общественно-политической жизни Азербайджана и, в частности, в период празднования десятой годовщины независимости Азербайджана. Я уже сказал, что в 1837 году Мирза Фатали Ахундов написал большую поэму "На смерть Пушкина". Это редкий случай. Мы знаем произведения, посвященные смерти Пушкина. Однако, как мне известно, самое видное место среди них занимает стихотворение Лермонтова, посвященное смерти Пушкина, и поэма "На смерть Пушкина" Мирзы Фатали Ахундова. Мирза Фатали Ахундов сам перевел ее на русский язык, в то время она была распространена и получила высокую оценку. Прочитавшие эту поэму, думаю, проследили за тем, какую высокую оценку дает Мирза Фатали Ахундов творчеству Пушкина, так как там использованы настолько содержательные выражения, что они восхищают человека. Там есть прекрасные слова. Я же хочу прочитать сегодня мои самые любимые строки: Чертог поэзии украсил Ломоносов, Но только Пушкин в нем господствует один. Страну волшебных слов завоевал Державин, Но только Пушкин в ней державный властелин. Пусть Николай царит от Волги до Китая, Но покорил весь мир лишь Пушкин-исполин

Азербайджанская сказка М.Ю. Лермонтова «Ашик-Кериб» в контексте мусульманской эзотерической традиции (Для незнающих редактирую, "Ашиг Гариб" - Южно-Азербайджанский эпос, в этом эпосе события произходят в г Тебризе (Иранский Азербайджан), но в переводах пишется турецкая или тюркская сказка "Ашук Кариб", есть еще караимская или крымчаская версия этого обще-тюркского эпоса. «Лермонтов, человек, несомненно, филологически весьма одаренный, обладавший незаурядным чутьем языка, мыслит себя на стыке разнородных языковых потоков и культурных традиций»[1]. Эта фраза как нельзя лучше характеризует не только личность М.Ю. Лермонтова, но и особенность художественной структуры его текстов, когда необходим более тщательный филологический анализ таких текстов как «Демон» (1838): в чем связь между авторским жанровым определением «восточная повесть» и центральной идеей образа демона? В христианстве демон (дьявол, сатана, падший ангел) — занял позицию абсолютного противопоставления Богу. В контексте дуалистического мировосприятия это означало, что мир людей (их душ) есть некая арена борьбы абсолютного добра и абсолютного зла. Романтический (более человечный) образ демона и вся демоническая традиция романтизма имеют философские соответствия с его мусульманским понятием, которое в разные периоды влияния на Европу и Россию могло укрепиться в европейском сознании. Деабсолютизация демона (шайтана, иблиса) в исламе опирается все на тот же принцип таухида — абсолютного единства Бога и его абсолютном величии: в сотворенной им вселенной нет ничего, что не являлось бы проявлением его воли и замысла. Демон, по мусульманским представлениям, вредит людям, искушает их, но есть ключевой нюанс: он делает это в соответствие со своей судьбой (мактуб, «предписанное»), помогая сформировать мировой порядок, изначально задуманный Богом для испытания человека. В поэтике мусульманского мистицизма одна из основных тем — проблема взаимоотношения полностью зависимой от божественной воли личности и абсолютно независимого Аллаха. На протяжении классического периода арабо-мусульманской литературы, о сатане с жалостью писали Сана’и, Аттар, Газали, Сармад, Шах Абд-ал-Латиф, Икбал. Что же касается известного мистика Халладжа, то он вообще говорил о нем как об истинном верующем. В этом видится одна из граней романтического трагизма Лермонтова, обостряющего основную антитезу его творчества: «антитезу между мечтой о человеческом счастье и несчастьем в реальной действительности, между великой красотой жизни, земли, человека, творческого деяния, возвышенной любви, единения людей и безобразием «лика» современного ему мира, которое Лермонтов, предвосхищая в этом отношении Достоевского, так глубоко постиг»[2]. Мусульманские мотивы творчества М.Ю. Лермонтова следует поместить в комплекс так называемых философско-символических, имеющих особую «структурно-содержательную градацию»[3]: с одной стороны, обобщенно-мировоззренческий смысл задан самим опорным понятием (странничество, восток, судьба, книга); философско-символическая репрезентативность других, которые выступает как конкретные элементы поэтики или поэтического иносказания, выявляется лишь в процессе их многоаспектного анализа: это общие для всего творчества Лермонтова мотивы земли и неба, сна, игры и пути (См., например, в связи с этим: «Жалобы турка», «Испанцы», «Кинжал», «Спор», «Измаил-Бей», «Выхожу один я на дорогу», «Небо и звезды», «Мой дом», «Аул Бастунджи», «Хаджи Абрек», «Две невольницы», «Дары Терека», «Три пальмы», «Валерик»). Рассмотрим мусульманские компоненты в турецкой сказке «Ашик-Кериб», лермонтовская запись русского перевода которой датируется 1837 годом. В основу этого произведения легла традиционная для Средней Азии, Ближнего Востока и Закавказья композиционная схема, включающая мотивы обещания вечной любви, его нарушения вследствие трагического стечения обстоятельств, странствия, волшебства, возвращения, переодевания и узнавания. К образцам реализации этой схемы можно отнести: рассказ о возвращении Одиссея, русские былины о Добрыне и Алеше, ряд новелл «Декамерона» Боккаччо, нарративные структуры в рассказах Мопассана «Возвращение», М. Прево («De sire»), П. Феваля («La chanson de Poirier»), частично — мотив соединения влюбленных, преодолевающих все опасности на пути друг к другу представлен в корпусе так называемых «персидских любовных историй»[4] в «Тысяче и одной ночи». Решающим моментом в начале анализа лермонтовского текста является вырабтка позиции – точки зрения интерпретатора. Если эта сказка – просто малозначительная для творчества М.Ю. Лермонтова этнографическая запись, некий черновой набросок будущего сюжета, то необходимо рассматривать ее в качестве инварианта международной композиционной схемы, не имеющей прямого отношения к философии ислама: услышанная, возможно, осенью 1837 года от М.Ф. Ахундова, у которого Лермонтов брал уроки «татарского» (азербайджанского) языка, в русской литературе эта сказка функционирует как одно из стилизованных «под Восток» произведений, со свойственной им «восточной» стилистикой и восточными именами и понятиями: ага (господин), ана (мать), сааз (балалайка), гёрурсез (узнаете), восклицаниями «о всемогущий аллах!» и т.п. С такой точки зрения восточные элементы действительно не создают самостоятельную систему элементов, через которую осуществляется выход в символическое и философское пространство. С другой стороны, есть вполне обоснованная возможность допустить самостоятельную ценность текста для Лермонтова, и, таким образом, причастность его к осмыслению художественного мира сказки, ее образно-символической системы, то осуществленная проекция данного текста на традицию поэтики персидской и тюркской суфийской литературы заставляет по-новому оценить некоторые текстовые данности. В частности, это касается: 1. имени главного героя — Ашик-Кериба. 2. образа всадника на белом коне — Хадерилиаза. 3. мотивов судьбы и чудесного прозрения. Имя «Ашик-Кериб» восходит к двум арабским словам, имеющим непосредственное отношение к теме диссертации: «ашик» означает «влюбленный», второе именование любого дервиша, а «кериб» — «чужестранец», «гарип», каким именовал себя Афанасий Никитин в мусульманской Индии. Получившееся таким образом сочетание отнюдь не сводится к невнятному «влюбленный чужестранец»: согласно приемам суфийской поэтики имя центрального персонажа «турецкой сказки» является лишь способом введения в символический подтекст произведения. Подтверждением этой теории служат еще некоторые текстовые данности, например, именование Ашик-Кериба «безумным» в сопряжении с «винным кодом»: «что ты спишь под виноградником, — запела она, — вставай, безумный, твоя газель идет мимо»[5]. Любовь Ашик-Кериба и Магуль-Мегери разворачивается в соответствие с нарративной стратегией суфийской поэтики. Интересно отметить, что композиционные схемы подобного рода в западной литературоведческой традиции воспринимались как «примитивные», поскольку «здесь нет описания любовного томления, нет акцента на сознательном усилии воображения, оживляющем образ возлюбленной в мыслях влюбленного»[6]. Такого рода взгляд на данное произведение, действительно, может увидеть любовную линию слишком упрощенной: Ашик-Кериб из-за гордости отправляется в дальние края, чтобы заработать денег на свадьбу со своей возлюбленной Магуль-Мегери; их любовь дана в тексте как данность, и до самого конца не составляет динамики. На прощание они условливаются, что если в назначенный срок Ашик не вернется, она выйдет за другого. Разбогатев на чужбине, Ашик забывает о своем слове, и только напоминание Магуль-Мегери об этом при помощи золотого блюда и чудесная помощь всадника на белом коне помогают ему воссоединиться с любимой. При этом понятно, что не только факт, но даже время этого события были очевидны заранее. Большая часть так называемых «народных» сюжетов мусульманского мира, независимо от времени и места их возникновения в Средние века получают обязательные религиозно-философской коды. Это может выражаться эксплицитно изложением некоторого сюжета особой стилистикой, а может имплицитно входить в структуру опорных текстовых данностей, которые своим взаиморасположением и интенсивностью сигнализируют для владеющих этими кодами о присутствии здесь «скрытого текста» и о его смысловом наполнении. Так, известные на средневековом Востоке и в Азии плутовские персонажи типа Ходжи Насреддина или Алдар-Косе, с одной стороны служат выразителями народной смекалки, мудрости и социального протеста, а с другой стороны, они манифестируют образы дервишей, мистических практиков, философия которых не позволяла им выражать религиозные истины непосредственно, без их сказочной, притчевой и т.п. трансформации. Отбросив нравоучительный уровень смыслов, попытаемся взглянуть на символический подтекст любовной линии, опираясь на такие мотивы, как путь, странник, чаша (блюдо), герой-поэт (или музыкант). То, что такой уровень существует, свидетельствует, кроме всего прочего, тот факт, что большая часть нарратива приходится не на развитие любовного чувства или описание жизни на чужбине, а на мистическое перемещение Ашика и пространное описание его возвращения (диалоги с матерью, Куршуд-Беком и т.д.). В одном из вариантов получается следующее: человек пускается в путь (рождается в этот мир), расставаясь с единой мировой душой (ср. у Руми «Песнь свирели»), мир для него — лишь путь, исполненный препятствий и испытаний. Самое трудное испытание из всех — это умение однажды вспомнить о том, что есть мир, для чего начат путь, о том, где начало и конец пути. Разумеется, в пути человек не оставлен в полном одиночестве (в этом смысле абсолютное одиночество героев Лермонтова прочитывается как ожидание разрушения этого одиночества некоей неведомой силой): «Высший судия» расставляет на пути знаки, способствующие припоминанию (золотое блюдо), посылает пророков и наделяет прозрением бытия поэтов (музыкантов). То, что человек действительно вспомнил («вернулся душой») требует дополнительных испытаний и чудес (прозрение матери Ашика). Каким образом имя «Ашик-Кериб» и сюжетная линия текста создают возможность выхода в символический подтекст? Прежде всего, наличествует любовь, связанная с ситуацией разлуки: это один из главных моментов почти любого суфийского текста. Далее, любовь трактуется как «судьба»: мотивы фатализма объясняют не только сюжетный конфликт (вынужденная разлука), но и его счастливое разрешение. Любовь объявляется основной движущей силой сюжета — ради нее совершается всякий поступок персонажей, и, следовательно, вообще основной движущей силой жизни. Ашик-Кериб уходит в мир «чужих» и является там «гарипом» до тех пор, пока не наступает предрешенный момент реализации обещания («завета»): так всякий человек, в соответствие с концепцией человека в исламе, является «гарипом» в этой жизни, «гарипство» во многом обуславливает человеческое поведение: ожидание возвращения, которое произойдет не просто так, а с «почестями», соответствующими тому, кто сохранил «завет» (код «праведника» в христианстве, иудаизме и исламе). В сюжете сказанному соответствует чудесное перемещение Ашик-Кериба в пространстве: «Утренний намаз творил я в Арзиньянской долине, полуденный намаз в городе Арзруме»; пред захождением солнца творил намаз в городе Карсе, а вечерний намаз в Тифлизе»[7], а также исцеление слепоты (естественный выход в подтекст — «духовной слепоты») своей матери. Это сверхъестественное поведение персонажа объясняется чудесной встречей с таинственным всадником на белом коне, «Хадерилиязом». Введение в текст имени этого загадочного персонажа, имеющего большое значение для мусульманского мистицизма, в связи с мотивом мистического перемещения в пространстве является еще одним ключом к скрытой мусульманской структуре сказки. Ашик-Кериб заявляет: «Аллах дал мне крылья, и я прилетел сюда; дай бог, чтобы я стал жертвою белого коня, он скакал быстро как плясун по канату, с горы в ущелья, из ущелья на гору: Маулям (создатель) дал Ашику крылья, и он прилетел на свадьбу Магуль-Мегери». Дважды повторенное «Аллах дал мне крылья» проецирует текст сказки на традицию так называемых суфийских радений, во время которых одно из ожидаемых ощущений будет ни что иное, как совершение подобия «духовного миграджа» пророка Мухаммада, во время которого он за одну ночь на некоем верховом животном переместился из Мекки в Иерусалим, а оттуда — на небо. В корпусе хадисов есть достоверное высказывание Мухаммада о том, что каждый искренний мусульманин способен совершить «миградж» во время намаза. Один из характерных «восточных» трансформаций этой идеи в образ совершается в мотиве «летающего намазлыка» (рус. «ковра-самолета») — коврика, на котором летали персонажи «Тысячи и одной ночи». Если совершение намаза приравнивается к «духовному путешествию», то естественно, что «с горы в ущелья, из ущелья на гору» следует трактовать в психологическом ключе как динамику состояний «удаления — приближения» или «опьянение — отрезвление», а мотив «плясуна на канате» следует читать в проекции на аналогичный образ известный русскому романтизму под именем «Аль-Сирата», тончайшего моста над пропастью, через который попытается пройти всякий человек, желающий попасть в рай. В этой фразе остается не вполне понятной фраза, похожая на псевдовосточную идиому «дай бог, чтобы я стал жертвою белого коня». На первый взгляд, она может представлять собой реализацию общего мироощущения большинства рефлектирующих лермонтовских персонажей, уделом которых становится смерть или безумие, свидетельствующее о слабости, шаткости жизненного положения и абсолютизированного одиночества. Однако, по-видимому, здесь имеет место нечто противоположное: стать жертвой белого коня значит испытать насильственную, но благую трансформацию (сравнимую с трансформацией лирического героя «Пророка» А.С. Пушкина), в результате которой через новый взгляд формируется новое ощущение бытия. Каким образом «Хадерилияз» связан с мотивами судьбы и прозрения помогают понять коранические аяты, считающиеся одними из самых загадочных, но, вместе с тем, самых популярных (Коран, 18: 65—82). Здесь говорится о том, что пророк Муса (Моисей) встретил некоего человека, который призвал его не задавать никаких вопросов, что бы тот ни делал. Однако Муса трижды не смог удержаться, когда человек, которому народная традиция присвоила имя Хызр (Хадыр), часто смешивая с пророком Ильясом (Илией), продырявил лодку, убил юношу, и бесплатно починил готовую обрушиться стену. Смысл этого коранического отрывка тесно связан с идеями предопределения и прозрения бытия: Хызр (который, не будучи пророком, обладал «всеведеньем пророка»), заранее знал, что внешне бессмысленно жестокие поступки на самом деле вносили справедливость в ход событий: юнец, чьи родители были благочестивы, должен был оказаться жестоким тираном; стена, принадлежавшвя двум сиротам, скрывала под собой клад, который они извлекут, достигнув зрелости; а слегка продырявленная лодка осталась у бедного рыбака, так как царь не отобрал ее в силу сиюминутной непригодности. Таким образом, при помощи собирательного образа коранического мудреца внимание русских читателей акцентируется на идее «двойного бытия» (явного и скрытого) и непостижимой мудрости мироустройства, в котором все, что сначала может казаться злом для человека, на самом деле является величайшим благом: вероломство Куршуд-Бека, вынужденное «гарипство» Ашик-Кериба и слепота матери обернулись безусловным торжеством справедливости «всемогущего аллаха», реализованного через его чудесного посланника и счастливым сочетанием обстоятельств. Знаково в этом случае то, что признание этого озвучено первым врагом влюбленных Куршуд-Беком. Он остановил своего брата, который в финале бросился на них «с кинжалом, намереваясь заколоть обоих» со словами: «Успокойся и знай: что написано у человека на лбу при его рождении, того он не минует»[8]. Кроме того, образ Хызра здесь применен в соответствии с той ролью, которую он играет в образной системе мусульманского мистицизма — мудрого шейха, наставника на суфийском пути познания Бога и бытия. Диалог Мусы и Хызра в Коране напоминает традицию суфийских бесед шейха и мурида в момент посвящения (инициации): «Муса сказал ему: «Могу ль я за тобой пойти, чтобы меня ты научил хоть части из того, чему научен ты об истинном пути?». Но тот ответил: «Ты не сможешь сохранять терпение со мной, и как тебе быть терпеливым в тех (вещах), смысл которых для тебя неясен?». Муса сказал: «Если Аллаху так угодно, меня найдешь ты терпеливым; я не ослушаюсь тебя ни в чем». Сказал он: «Если ты последуешь за мной, не задавай мне никаких вопросов, пока я (к сути твоего вопроса) не вернусь» (Коран, 18: 66—70). В заключение необходимо отметить, что значение этого произведения для исследования мусульманского текста русской литературы велико в том плане, что здесь многие мотивы творчества М.Ю. Лермонтова эксплицитно связываются, с одной стороны, с мусульманской философией: неотвратимость судьбы, прозрение бытия, странничество, демоническая тема, любовь, а с другой стороны, с самой семиосферой русской культуры, со времен Средневековья содержащей большое количество мусульманских кодов.

Читай стихи Пушкина в моих постах,где упоминается Арпачай!!

Начальная строка стихотворения родилась легко, как бы сама собой: Прощай, Баку! Тебя я не увижу. Он уезжал из "города ветров" в конце мая, когда солнце становится жарким, над промыслами появляется сероватая дымка, а с моря все больше и больше начинает тянуть запахом водорослей и рыбы. Ему полюбился этот рабочий, ни днем, ни ночью не отдыхающий город с узкими пыльными улочками, домами под плоскими крышами, с людьми самых разных национальностей, людьми, чьим тяжелейшим трудом добывается так нужная молодой советской стране нефть - "черная кровь земли". По сути дела именно в Баку он по-настоящему ощутил силу рабочего класса, именно здесь смог сказать: Через каменное и стальное Вижу мощь я родной стороны. День был безветренный, ясный, и Есенин, присев на край еще не покрашенной после холодных месяцев скамейки, смотрел на солнечные блики - они вспыхивали то здесь, то там на спокойном, лениво вздыхавшем у деревянных причалов море. Прощай, Баку! Тебя я не увижу. Он вслух повторил строку и задумался: почему же "не увижу"? Разве не повлечет его, как уже бывало, сюда, на задымленный берег Каспия - Хазара, к добрым и чутким друзьям, в заваленные гранками и рукописями прокуренные комнаты "Бакинского рабочего", в мастерскую скульптора Эрьзи, в деревенскую тишину Мардакян, где по вечерам не умолкали бесхитростные песни местных, похожих на рязанских, воробьев? Повлечет, конечно, повлечет, и он снова приедет под это палящее солнце и будет вдыхать терпкий запах нефти и моря, удивляться розам, на редкость пышным и крупным - больше кулака... Но в глубине груди звучала какая-то грустная нота, скрашивая собой сердечную волну, которая непринужденно выплескивалась в первые слова рождающегося стихотворения... Невдалеке от прибрежных камней маячили редкие рыбацкие лодки, на горизонте медленно двигался черный силуэт судна. Эта картина Есенину напомнила Батум, зеленую набережную, пароходы, уходящие туда, на Босфор, в Константинополь... Вспомнились рассказы батумских старожилов о том, как их деды и отцы стреляли в диких кабанов прямо из окон своих домов: дремучий лес подходил к самому городу. Перед мысленным взором Есенина возникли живописные пейзажи Грузии: ее кремнистые дороги, петляющие по склонам гор; развалины старой крепости, возвышающейся над городом; тихая Коджорская улица в старом Тифлисе, где русского друга навещали грузинские писатели... Что сейчас делает Тициан Табидзе, воплощение доброты и душевной щедрости, поэт божьей милостью? Как подробно знает он старый Тифлис, как тонко перед гостем раскрывал он душу своего города! А здесь - Петр Чагин. Молодой еще, но уже второй секретарь ЦК, редактор крупной газеты, ближайший соратник Кирова... Удивительные люди! Есенин улыбнулся. Ах, Чагин, Чагин! С какой хозяйской основательностью показывал он в прошлом году промыслы, знакомил с нефтяниками, говорил о новом быте рабочих. Как тут было не вдохновиться на стихи! Пусть их кое-кто поругивает, но стихи получились. Есть там строки и о Петре Ивановиче: Дни, как ручьи, бегут В туманную реку. Мелькают города, Как буквы по бумаге. Недавно был в Москве, А нынче вот в Баку. В стихию промыслов Нас посвящает Чагин. "Смотри, - он говорит, - Не лучше ли церквей Вот эти вышки Черных нефть-фонтанов. Довольно с нас мистических туманов. Воспой, поэт, Что крепче и живей". Он прав, партийный руководитель, друг... В этом рабочем городе, овеянном славой двадцати шести комиссаров, Есенин на многое стал смотреть по-другому, испытал новые чувства. "...Хочу я стальною видеть бедную, нищую Русь" - это написано в Баку после того, что увидено, прочувствовано, передумано на апшеронской земле, в Закавказье. В Азербайджане, в Грузии он много работал. Только в "Бакинском рабочем" напечатал, наверно, около пятидесяти произведений. Но пора ехать домой, на родину... Прощай, Баку! Тебя я не увижу. Теперь в душе печаль, теперь в душе испуг. И сердце под рукой теперь больней и ближе, И чувствую сильней простое слово: друг. ...Стихотворение дописывалось вечером в гостинице. Перед глазами открывались бездонная голубизна над Девичьей башней, отливающие золотом песчаные поля вдоль кромки моря, оживали игривые "барашки" весеннего Хазара, пропитанные нефтью невысокие холмы бакинского пригорода с певучим названием Балаханы - там совсем недавно вместе с рабочими и руководителями республики Есенин отмечал первомайский праздник. Это была незабываемая маевка... Прощай, Баку! Синь тюркская, прощай! Хладеет кровь, ослабевают силы. Но донесу, как счастье, до могилы И волны Каспия, и балаханский май. Там, среди холмов Балахан, заросших низким кустарником и чахлой травой, в жилище певца Джаббара Карягды-оглы, где собирались искушенные в поэзии люди, на шумном базаре - везде он встречался с народными песнями. С песнями, не только бередящими душу, но и заставлявшими ее встрепенуться, обрести крылья. Они звучали чаще всего на языке неродном для Есенина, но он все равно понимал их сокровенный смысл. Понимал сердцем и радовался тому, что есть тайна слияния музыки и слова, и эта тайна непостижима. Прощай, Баку! Прощай, как песнь простая! В последний раз я друга обниму... Оттуда, с севера, через море и реки, горы и долины, его звала к себе Русь, Россия. Звала земля, уже сделавшая первые шаги по новому, неизведанному пути - пути Ленина. И на этот материнский зов он не мог не откликнуться. Столько писателей из братских республик и стран социалистического содружества Азербайджан еще никогда не видел. 1 октября 1975 года более ста двадцати поэтов и прозаиков, публицистов и драматургов, литературоведов и критиков сошли с двух воздушных кораблей на апшеронскую землю и очутились в дружеских объятиях встречающих. Мелодии народных инструментов слились со словами взаимных приветствий, бесчисленные букеты осенних цветов - с яркими красками национальных костюмов девушек и юношей... Дни советской литературы в Азербайджане... Они широким половодьем разлились по всей республике. Живое общение нефтяников и хлопкоробов, машиностроителей и хлеборобов, химиков и виноградарей, строителей, овощеводов и животноводов с мастерами художественного слова обогатили, остались в памяти и тех и других. И всюду, где шла речь о благотворном влиянии русской советской литературы на писателей Азербайджана, звучали имена Горького, Блока, Маяковского, Есенина... С той поры, когда Есенин простился с Баку, минуло более полувека. До неузнаваемости изменилась земля Апшерона, ее столица. Новь республики счастливо соединила в себе "каменное и стальное" с живым и зеленым. Действительность еще раз подтвердила неодолимость силы, о которой писал Есенин: "...Встали в ряд и крестьянин и пролетариат". Людям, как хлеб и воздух, стали необходимы книга, песня, поэтическое слово. Той осенью немало было волнующих встреч труда и искусства. Об одной скажу особо. ...Памятный уголок в Мардакянах. Гранитная стена с развернутой бронзовой книгой. На ее страницах горельеф Сергея Есенина и заключительная строфа его стихотворения, созданного перед отъездом из Баку в мае 1925 года: Прощай, Баку! Прощай, как песнь простая! В последний раз я друга обниму... Чтоб голова его, как роза золотая, Кивала нежно мне в сиреневом дыму. 3 октября 1975 года. В этот день Есенину исполнилось бы 80 лет. Участники Дней литературы, тысячи бакинцев, жителей Мардакян и окрестных сел заполнили улицы, площадку перед мемориалом. Это был подлинный праздник братства, поэзии, праздник, который потом продолжался в саду, неподалеку от дачи, где когда-то жил Есенин и где открыта комната-музей. И все, что тогда говорилось, показало: в том прощальном стихотворении поэт мысленно обнимал своего друга и вместе с ним - рабочий город не в последний раз. Любовь оказалась взаимной и - неподвластной времени. Вот к Есенину обращается Николай Тихонов: Ты сказал в тени бакинских башен: "Смычка есть рабочих и крестьян - Дайте смычку всех поэтов наших, Стиховой народов океан!" И свершилось: пред тобой поэты Самых разных голосов и сил Принесли тебе свои приветы, Встали рядом - как ты и просил... Не уйти тебе в закат янтарный И твоим напевам не стихать. Ты живешь - и люди благодарны Правде сердца твоего стиха! Выступает Валентин Катаев: - Есенин любил Баку. Он мне всегда говорил, что нужно непременно каждому поэту съездить в Баку, потому что его окрестности чрезвычайно поэтичны... Встает Жужа Раб - гостья из Венгрии: - Полвека назад теплоту бакинцев ощутил Сергей Есенин... Баку и Мардакяны стали местами последнего крутого подъема его творческих сил... И оставленные им песни звучат с тех пор не утихая. Азербайджан его помнит, считает своим "ласкового уруса". Продолжает Алиага Кюрчайлы - поэт земли Низами, переводчик есенинских стихов на азербайджанский язык: - Есенин для меня - учитель в поэзии. Как и мои земляки, я рад, что он жил в нашем городе, встречался с Кировым и Фрунзе, выступал перед рабочими нефтепромыслов. Здесь о тебе сказали "наш", В тебе увидели родного. Как много выразило чувств Одно-единственное слово! Бакинцев приветствует Егор Исаев: - Всем сердцем мне хочется сказать вам спасибо за Есенина, спасибо за любовь к нему, за память о нем. У каждого великого поэта всегда есть своя особая пора и место в творчестве. У Пушкина - это болдинская осень, у Есенина - бакинская весна... Я счастлив побывать в бакинской весне Сергея Есенина. День был безветренный, ясный, и люди открывали души солнцу и поэзии. И вместе с людьми слушали, не шелохнувшись, розы, такие же золотые, как и те, любимицы Есенина... А когда стемнело, в Бакинской филармонии состоялся поэтический вечер. Среди других есенинских произведений читалось и "Прощай, Баку!..". Сотни бакинцев и их гостей внимали этим стихам, в которых нет изощренных выражений, небывалых рифм, изысканных эпитетов, эффектных ритмических переходов. Но в стихах этих живет очарование красотой жизни и печаль от сознания ее быстротечности, неотвратимости расставания с ней... Сердце поэта, презрев время, как бы говорило с сердцами заполнивших зал, и эта беседа была искренней и светлой. А совсем неподалеку от здания филармонии мириады огней отражались в море, и оно лениво вздыхало - величавое и спокойное. И на берегу, где когда-то, присев на край еще не покрашенной скамейки, Есенин повторял первые строки прощального стихотворения, мне вспомнился неторопливый голос Сулеймана Рустама: - "Прощай, Баку!.." - сказал ты, Есенин. Но мы, произнося эти слова, не прощаемся с тобой. Нет, никогда - не прощай, навсегда - здравствуй, дорогой друг, наш Сергей Есенин!.. "ТАМ ЗА СТЕПЬЮ ГУЛ..."

Очарованье вечера, что снами Сберег до солнца. Золото лучей В лазури зимней. Слившись с небесами, С зарей, с огнем - восторг все горячей. И вдруг напев в кадильном фимиаме, И пламя бьет из восковых свечей. А воск, в гробу застыв, живых очей Залил навек угаснувшее пламя. Так - солнце, юг; благоуханье роз, И кипарисы, и узор магнолий. Очарованье вечера. - И боли В груди нет прежней... А на утро пес У ног завоет. Вынесут с постели... Ах, где ты, где? Жива ли в самом деле? Сергей Есенин Заметив, что я закончил чтение, Мария Антоновна говорит: - Это лист, как вы понимаете, из архива Петра Ивановича. Мой муж очень дорожил им и берег его особо тщательно. История тут такая... Кстати, - прерывает начатую фразу моя собеседница, - вы хорошо знаете литературное творчество Чагина? - Наверно, не очень, - осторожно отвечаю я. - Известны мне его статьи - воспоминания о Ленине, о Кирове... Еще - о Есенине. Всеволоде Иванове, Сейфуллиной... Несколько небольших заметок на литературные темы. Вот, пожалуй, и все, если не считать его выступлений как журналиста - редактора "Бакинского рабочего" и "Красной газеты"... - А вы знаете, что он с юношеских лет писал стихи? - Нет, этого я не знаю. - Так вот, - продолжает Мария Антоновна. - В архиве Петра Ивановича хранится большое число его стихотворений. Некоторые из них были в свое время опубликованы под псевдонимом "Ник. Алексеев". Сам он весьма скромно оценивал свои стихотворные опыты, почти никогда не говорил о них. В кругу близких людей он любил читать стихи своих кумиров: Пушкина, Лермонтова, Тютчева... - Есенина, - вставляю я. - О, есенинские стихи он мог читать часами. И души не чаял в самом поэте. Помните в письме Есенина из Баку: "Внимание ко мне здесь очень большое. Чагин меня встретил, как брата. Живу у него. Отношение изумительное". И поэт относился к Чагину исключительно тепло. Это видно и по его письмам, и по тому посвящению, с которым вышла в 1925 году книга "Персидские мотивы": "С любовью и дружбой Петру Ивановичу Чагину". Они были искренними и верными друзьями, эти "рыцари пера" - так они иногда полушутя себя называли. Посмотрите на эти надписи... На обратной стороне совместной фотографии Есенина и Чагина читаю: "М. А. Примите душевный дар двух рыцарей пера - верного скандального Сергея и бурного Петра. Баку, 1 октября 1924".

"Баку! Баку!" - он процедил сквозь зубы, И дрогнула слегка густая бровь. А у меня по жилам, как сквозь трубы, Бьет огненная нефтяная кровь! Да, я, бакинец, на твоем пути! Да, я - наследник Двадцати Шести! Ты помнишь все, конечно, старый дьявол! Так пристальней, пожалуйста, гляди! ...Мы разошлись - налево и направо. Клокочет ярость у меня в груди. Он дал врагу достойную отповедь, сын свободного Азербайджана. - Мы с моим давним другом Самедом не раз говорили о Есенине, вспоминали его стихи, "Балладу о двадцати шести", - рассказывал мне Сулейман Рустам. - Она привлекала нас органическим соединением лиризма и высокого пафоса, задушевности и мужественной сдержанности. Не без влияния "Баллады..." и я обдумывал свое стихотворение о двадцати шести. Мне хотелось как бы развить поэтическую мысль Есенина о бессмертии дела, за которое боролись и погибли комиссары, и я писал: Вы цветы посадили для нас - и в саду мы живем. Вы зарю угадали - сегодня нам солнце блестит. Вы вчера поздоровались за руку с завтрашним днем, Вы вчера разложили костер - он сегодня горит. ...Священна память о героях революции, интернационалистах-ленинцах. Она - нескудеющий источник вдохновения новых и новых поколений писателей братских республик. К героической песне о двадцати шести, начатой Есениным и Маяковским, Демьяном Бедным и Асеевым, прибавляться и прибавляться свежим поэтическим строкам... Ленинский район Баку, окраина рабочего поселка имени Разина... С возвышенности открываются вид на лес нефтяных вышек, вид на новый обширный парк, на жилые кварталы. - Здесь, на горе Разина, - говорит первый секретарь райкома партии Шакир Керимович Керимов, - задолго до Октября проводились массовки, собрания рабочих нефтяных промыслов. В середине двадцатых годов неподалеку закладывались рабочие поселки. Основание одного из них - имени Степана Разина - совпало с первомайским праздником 1925 года. Сюда на народное гулянье приехали Сергей Миронович Киров, другие руководители республики. Вместе с ними - Сергей Есенин. Эта местность тогда была пустая, заболоченная... Так что никаких природных красот поэт тут не увидел. Но зато он ощутил радость людей свободного труда, пришедших на свой рабочий интернациональный праздник... - Это так, - подтверждает стоящий рядом поэт Наби Хазри. - И можно с уверенностью сказать, что настроение у Есенина было хорошее: в этот день "Бакинский рабочий" начал публикацию его поэмы "Анна Снегина". Из воспоминаний современников известно, как радушно встречали Есенина нефтяники, рабочие местных заводов. Поэт переходил от группы к группе, беседовал с людьми... И за всем этим наблюдал Киров - он тепло относился к поэту, высоко ценил его талант... О празднике Есенин написал стихотворение, и уже, заметьте, 5 мая оно появилось в том же "Бакинском рабочем". Помните? Я видел праздник, праздник мая - И поражен. Готов был сгибнуть, обнимая Всех дев и жен. Когда перечитываю эти строки, - продолжает Наби Хазри, - я вижу лицо Есенина - светлое, улыбчивое, доброе. И в стихи перешла его улыбка: Стихи! стихи! Не очень лефте! Простей! Простей! Мы пили за здоровье нефти И за гостей. Хорошо как сказано: "за здоровье нефти". - Прекрасно! - соглашается Шакир Керимович и добавляет: - Вот о чем еще я думаю: один такой день, проведенный в среде рабочих, для поэта был важнее недель, потраченных на возню, как он писал, с московской "пустозвонной братией". Верно? Мы с Наби Хазри киваем в знак согласия.

Лев Толстой: русский классик на пути к Исламу Лишь единицы писателей становятся признанными классиками уже при жизни и известны всему миру – таковым был русский писатель, граф Лев Николаевич Толстой (1828 - 1910 гг.). Уже к концу XIX века его имя было известно не только в самой России, где он стал любимейшим автором, не только на Западе, но и на Востоке. Огромную роль в этом сыграли его активная переписка с известными духовными лидерами восточного мира (индусом Махатмой Ганди, египтянином Мухаммедом Абдо и др.), а также популяризация его идей в мусульманской прессе как на арабском, так и на тюркских языках. И творчеством Толстого, и его яркой общественной деятельностью интересовались миллионы — от государственных деятелей до самых простых людей. Люди на Востоке хотели знать как можно больше об этом неординарном человеке, желали поближе познакомиться с его идеями и произведениями, о которых так много писала пресса. Образованная часть восточной интеллигенции взялась за переводы работ Толстого (сначала с европейских языков, а позже непосредственно с русского оригинала). Причём сразу переводилась как художественная проза, так и публицистика – в двух этих формах литературы великий писатель выступал одновременно и как богоискатель, духовный мыслитель. Каковы же были этапы религиозных исканий Толстого, что его вдохновляло и к какому итогу он пришёл в конце жизни? Можем ли мы говорить о точке в конце его пути, или он оставил поклонникам своего гения многозначительное многоточие? Наконец, каково было его понимание Ислама? – На эти вопросы мы постараемся ответить в этой статье. И подчёркнём, что в современной России вопрос о том, стал ли великий писатель мусульманином – актуален и горячо обсуждается! Немаловажен он и для всего исламского мира – ибо наследие Толстого давно уже стало достоянием мировой классики, и до сих пор он – один из самых читаемых и оттого влиятельных писателей мира. В наши дни в России бытуют две крайности: на многих исламских сайтах цитируют фразу из частного письма Толстого «прошу считать меня магометанином» и причисляют его к правоверным, а на сайтах литературных и музейных… вообще об этом не упоминают, будто Толстой Ислама не замечал! Молчат об этом и официальные школьно-институтские учебники. При этом не забывают упомянуть, что в центре внимания писателя были его попытки постичь личность и учение Иисуса Христа (мир ему!), переложить Евангелие для современников. Все знают, что в 1901 году его отлучили от Православной церкви. Также никто не скрывает, что возникшее ещё при его жизни всероссийское движение «толстовства», почти разгромленное в годы советского атеизма, ныне возрождается и относится религиоведами к одной из форм протестантизма. ИСТОЧНИК

ДОН Блеща средь полей широких, Вон он льется!.. Здравствуй, Дон! От сынов твоих далеких Я привез тебе поклон. Как прославленного брата, Реки знают тихий Дон; От Аракса и Евфрата Я привез тебе поклон. Отдохнув от злой погони, Чуя родину свою, Пьют уже донские кони Арпачайскую струю1. Приготовь же, Дон заветный, Для наездников лихих Сок кипучий, искрометный Виноградников твоих.

Командир Отдельного кавказского корпуса, Его сиятельство граф Иван Федорович Паскевич-Эриванский уже с раннего утра сидел за письменным столом в своей резиденции в Тифлисе. Отгремели военные баталии и пышные чествования по случаю его побед, а дел в его канцелярии накопилось немало. Сейчас он пригласил к себе своего секретаря Петра Максимовича Устимовича, чтобы вместе с ним разобраться в ворохе противоречивых донесений, которые он имел в связи с переселением из Персии сорока тысяч армян в пределы границ Российской Империи. Дело это было важнейшее. За ним пристально следил не только Карл Васильевич Нессельроде, вице-канцлер, министр иностранных дел. Сам Государь выказывал живейшее участие в этом многотрудном предприятии, которое поручено было непосредственно осуществлять полковнику Лазареву. Но, кажется, не все концы сходились с концами, как доносил усерднейший Лазарь Якимович. Граф немного поморщился. Разумеется, он знал, сколько у того возникло трудностей и с ассигнованиями на переселенцев, пришлось даже у тифлисских армян занять, и с тем, что не все дотошно рассчитали с переселением. Неожиданный приток нового народа в Эриванскую и Нахичеванскую области произвел в них недостаток хлеба. Пришлось часть переселенцев срочно направлять в Карабахское ханство, где, предполагалось, есть запасы изобильные и надежные. Лазарев действовал в отношении своих соплеменников с попечительством заботливого отца, однако имелись известия, что не всегда он придерживался строго завета, данного ему Паскевичем: никого к переселению не принуждать. При этой мысли Иван Федорович вздохнул и наконец обратил свой взор на почтительно стоявшего Устимовича. - И что же, Петр Максимович, изложено в том письме от Лазарева на имя Аббаса Мирзы? - спросил он, иронически приподняв брови. - Полковнику Лазареву пришлось извиниться перед наследным принцем насчет духовенства, приехавшего из Эчмиадзинского монастыря в область Салмасскую. Епископ Стефан и архимандрит Николай еще до заключения мира и советами, и угрозами вынуждали тамошних армян к переселению. И Лазарев буквально написал Аббасу Мирзе, что "война изобретает все средства ко вреду своего неприятеля". - Своеобразное извинение... - усмехнулся Паскевич. - Дерзок полковник! Ловко примазался к нашей победе. Но дело сделано! - Он слегка хлопнул ладонью по столу. - Надо отдать должное Лазарю Якимовичу, что сейчас, осенью, мы обо всем этом переселении говорим в прошедшем времени. - Да уж, Ваше сиятельство, - вставил Устимович, -полковник постарался, стремительно, за три месяца, с марта по июнь завершил начатое. А у нас надежда одна - лишь бы на пользу государства Российского. - Надеюсь, - Паскевич впервые улыбнулся. - Наш умнейший и милейший Александр Сергеевич Грибоедов в донесении своем графу Нессельроде этим летом писал, что цветущей промышленностью своей и торговыми оборотами армяне приносили в год дохода Персии сто тысяч туманов, более полутора миллиона рублей ассигнациями! Вот почему за них так держался шах Аббас! Да и стеснения их в Персии были незначительны. К чему только приведет это переселе ние?.. Нет здесь лишней земли... Паскевич помолчал. Взглянул в окно на аллею чинар вокруг своей резиденции, потом на портрет Государя Императора Николая I, украшавший его большой и обустроенный с комфортом кабинет. Опытный чиновник, Устимович догадался, что Его сиятельство терзает все же легкое сомнение по поводу переселенческой кампании. Тем более что перед ним на письменном столе лежал некий документ, но что это был за документ оттуда, где стоял Петр Максимович, разглядеть было невозможно, хотя он имел зоркий глаз. - Я хотел тебе одну записку показать... - прервал затянувшееся молчание граф. Очень на него было не похоже теперешнее его поведение. В делах Паскевич был скор и решителен по-военному. - После сражения под Карсом у меня в лагере под Ахалкалаками наездом побывал Грибоедов. Мы много о чем беседовали... Он мне обещал запиской некоторые свои размышления направить сразу по приезде в Тифлис, да заболел лихорадкою, а потом озаботился женитьбою.Впрочем, ты это знаешь... Теперь вот, имею... - Паскевич поджал упрямый рот и осторожно постучал крупными пальцами по тому документу, который столь долго интриговал Петра Максимовича. - Ты здесь присядь, прочитай внимательно. Затем обсудим. Петр Максимович бережно взял из рук Паскевича протянутые бумаги. Только вчера вечером он получил из Тавриза от горячо любимого им Александра Сергеевича письмецо, где тот, в частности, просил его поздравить от лица всего персидского посольства и от четы Грибоедовых графа Паскевича с награждением и получением Андреевской ленты. С этой мыслью, собственно, и шел нынче утром в канцелярию Устимович. Но начальник своим настроением переменил планы Петра Максимовича. Устимович устроился в кресле в глубине по-англицки мрачного кабинета начальника поближе к окну и углубился в чтение присланной Грибоедовым "Записки". "Записка о переселении армян из Персии в наши области" Вашему сиятельству угодно было узнать досто вернее чрез меня о способах, которые были приняты к переселению армян из Адербейджана, и о нынешнем их водворении в наших областях. Вот истина по сему предмету, как она мне известна: полк[овник] Л[азарев] почитал себя главным побудителем этой эмиграции, о чем, как Вам известно, он изъяснялся довольно гласно, но неосновательно, потому что армяне никакого понятия не имели о нем, будучи единственно движимы доверенностью к России и желанием быть под ее законами. Трактат давал им на сие полное право. Деятельными орудиями при переселении были: кн[язь] Аргуминский, Гамазов, а другие подчиненные офицеры действовали уже под их влиянием. Полк[овник] Л[азарев] помышлял только о сочинении прокламаций, довольно неуместных, между прочим, о формировании регулярного армянского ополчения, полагая даже включить в круг своих замыслов хотя благонамеренно, но необдуманно, и самый Карабах и прочие области, имеющие свое начальство и где особенной власти от давно учрежденных не могло не быть допущено. Кн[язь] Аргутинский представлял ему несколько раз о его поведении, как это все хвастливо, ветренно и бесполезно. Все прочие дела полк[овника] Л[азарева] были такого же рода и не стоят того, чтобы о них распространяться. Должно только прибавить, что он человек пустой, но не безнравственный, не способен утаивать казенных денег и делать вред умышленно. При раздаче денежного пособия выходцам из Урмии произошло много беспорядков, но не злоупотреблений; бедным недодано, богатым передано. Это произошло от поспешности, с которой сия провинция оставлена была нашими войсками. Второпях действовали без разбора, и потому деньги мало послужили в помощь, ибо дурно были розданы. Это, впрочем, единственный случай, мне известный. Так было при переселении; но при помещении их у нас на новых местах все сделано бессмысленно, нерадиво и непростительно. Для заведования ими учрежден комитет, который ничего не ведал и тем более достоин осуждения, что от В[ашего] с[иятельства] имел самое точное и подробное наставление, как ему в сем случае поступать: 1) Армяне большей частью поселены на землях помещичьих мусульманских. Летом это еще можно было допустить. Хозяева, мусульмане, большей частью находились на кочевьях и мало имели случаев сообщаться с иноверными пришельцами (выделено нами - Г.Г.). 2) Не заготовлено ни леса и не отведено иных мест для прочного водворения переселенцев. Все сие в свое время было упущено. Поправить ошибку на нынешний год поздно. Переселенцы находятся сами в тесноте и теснят мусульман, которые все ропщут основательно. В[ашему] с[сиятельству] известно, что вообще всех здешних жителей в сложности должно почитать переселенцами, ибо все они были выселены сардарем в военное время и находятся в самом скудном положении. 3) Денежное казенное пособие роздано без всякого толку; раздавали по рублю, по два, как нищим, без верных сведений, сколько нуждающихся и кому что нужно. 25 рублей, выданные единовременно, вдесятеро важнее той же суммы, отпущенной дробно в разные времена. Не принято никакой общей меры, как, например: покупки хлеба для содержания целого общества, также для посева на будущий год и пр.