БакиноЧка_Я

Она на старой полярной станции перепутано мысли кусает, грацией лани подстреленной солнца касается пальцами. она выстрадала тебя, выплакала, перевернула вверх дном, била поцелуями, нежностью, звуками, чувствами, крыльями. знаешь, вы с ним похожи на осенние листья — оба кружите и гибните, а усталые веки разлукой кормите. кто-то бежит по улице, кто-то вниз по лестнице строчками, а в газете ваша любовь описана как зависимость — наркотическая, словно сердце превратилось в месиво, как Цветаева шла по шрамам в войне героев раненных. просто в какой-то момент стало не так уж важно — свела вас судьба или синяя просинь — дышите главное и пропадая в радиоволнах не забывайте чувства нежные трещать на ушко с кошачьей жадностью. земляничная почва питается ранней росой и клубничными звуками, трелью звонкою — лишь бы видеть небо над головой ясное, немного терпения и он на твоих хрупких плечах взорвется лавой любви, как у вулкана кратер исчадный. моя милая девочка — снежное утро и мятые простыни, губы лакомые и руки песчаные: везде сутулые улицы и небесный слез поток сыпется в глаза мимозовые, а при виде вас улыбаются улицы и празднуют боги свое сотворенье столетия. три ряда жемчужин стучат от волнения рук, я так боялась рассыпать их и обранить на холодный пол, а ты не бойся смотреть на юг и ждать, ждать, ждать покорной ланью небес — ты единственная кто не сдастся даже теряя себя впотьмах. и целуя губы его единственного ты уже не различишь чье это сердце так бьется истошно — они стучат в унисон. будет ночь, будет август звездами плакать от счастья вашего — ты целуй его, любимого, пока звезды не отцвели, моя милая;

(Любимое) до того, как жизнь нам скажет: "всё кончено, детка", то того, как стреляться ежедневно, прилюдно, войдёт в привычку, до того, как сумеем сменить "я здесь" на "я где-то" до того, как кровь свернётся в хлопья коричневые, до того, как Питер бросит Вэнди и улетит налево, до того, как Робин Бобин лопнет, объевшись роллов, до того, как Кай вырастет и переспит со Снежной Королевой, до того, как Герда сделает операцию по перемене пола, до того, как Бог откроет глаза и взглянет на нас с укоризной, до того, как "я люблю" прозвучит оглушительной оплеухой, до того, как Русалочке станет жаль своей искалеченной жизни и она перережет Принцу горло от уха до уха, до того, как плечи почувствуют, сколько небо весит, до того, как сомкнётся в кольцо горизонта кривая, я прошу: не покидай меня ближайшие сто или двести, у меня без тебя золотые рыбки кричат, не переставая…

Не, касаемо ко мне - внимательность была е, просто настрика не было((( Замечу, Весна пришлаааа))))) Снег тает))))

Лилии..розы пятнистые..что-то, похожее на ромашку... В листьях широких...внезапно, как снег на голову... Почему я опять про снег? Телефон, записанный на бумажку... Отрывки дождливого дня...и полное Опустошение головы. Смех... Длинных ресниц непривычность напротив...врем без стеснения. Ты про то, что не видел меня красивей. А я вообще... Виртуозно, умело врем... На заднем сидении умирают скромность и диковинные растения. А потом...по ночной Москве. Ты с сигаретой, я босиком, в плаще... Три круга еще...опять потеряли дом... Ты хочешь держать меня за руку...целовать в затылок...сейчас и утром. Я хочу уйти. Но я, Боже...таю... Все это жутко странно и так некстати... Мы идем на четвертый...эх... Я кажусь тебе маленькой. Ты мне - серьезным и неуместно мудрым... Мы уснем чуть позже. Каждый в своей кровати. Ну свалился ж на голову...лучше б снег.

Им про небо не надо, они про него не услышат, Потому, что давно на цепи - ни порвать, ни сорваться... Стужа пачкает едким "не спать" колесницы без дышла, Да ледышки в сердца раздаёт неоплатным авансом...Им, как пить, не везёт с рулевым, слеп и груб он, Но, пока что их радует то, что он тоже не вечен... И они надувают насмешливо щёки и губы, И на долю из тысяч секунд им становится легче...Им совсем не в дугу зимовать в этом трепетном "худо", Просто знают, что так, мол и быть и забИли на дышло... Каждый третий из них убежать норовил бы отсюда, Если б только из этих побегов хоть что-нибудь вышло...В их системах очистки души кем-то злым, сорван клапан, Чтобы глохли в безликой войне, что придумали сами... И не смели срываться на крик, "открываться" и плакать!Кто-то лечит таких, как они, но он, видимо, занят...

вычитывать в твоем имени рокот морской? банально. писать о том, что я будто скучаю? так это пошло. я складываю буковками - десять по двендацатибальной - мое желание разного, но возможного. например, увидеть тебя в кафе в Амстердаме первого, утащить от всех, сплестись наконец ладонями. пить кофе, обжигаться, курить... - знаешь, это нервы... - смешная, ну что ты.... ну все же итак все поняли. или не так. дождаться тебя в Аруше, с огромными тяжеленными чемоданами. и вечером, убежав, наконец то слушать, как ты смеешься точными попаданиями в мое самое солнечное сплетение. в мое самое трепетное желание. стать для тебя наконец-то тенью, греть тебя... а лучше, конечно, плавить на простынях отеля - девченкой дерзкою - кутать тебя в поцелуи, футболку стаскивать, быть с тобой правильной, нежной, упрямой, резкой, рядом с тобой от губ твоих тихо таять. знаешь.... мне с тобой слишком многого хочется.... если честно, даже страшно представить сколько.... но первого бог отсмеется над нами и нам позволит все... скажем, взять тебя в рот ананасно-лимонной долькой.

утро на океане начинается где-то в пять сорок пять. здесь выключается освещение, синяя ночь сменяется молоком. я в тысячный раз придумываю поводы подойти к тебе и обнять, а в итоге по волосам провожу рукой, ныряю, чтобы воду вспарывая, скользить куда-то в сторону южного мадагаскара, дар-эс-салама... знаешь, не хочется отсюда ничего увозить, кроме совершенно бесценного хлама: фоток, где ты смеешься в мой объектив, кадров, припрятанных на сетчатке, где ты скучаешь, нежности, не умещающейся в груди, бусиков для меня и имбирного чая... ну, конечно же, чай достается тебе - как стихи, утра на мокром песке и горячие откровения о саднящем, без тебя эти утра - ты знаешь? - не были бы тихи, пронзительны, невозможны и настоящи. знаешь, все что хочу удержать внутри - огромную океанову нежность эту.... снова ныряю. ни с кем не хочется говорить, и бог тихонько поворачивает планету, чтоб аккуратно проснуться в лихой москве, в осени 2010, в богатстве планов... от горчащего воспоминания, как я руки прятала в рукаве, чтоб не обнять тебя по дороге к дар-эс-саламу.

Замечу. народ просыпаИтСи)))) Привет всем) Также замечу - Босс, про невнимательность это мне?)))

Он нежно режет мои слова на тоненькие полоски, я тихо падаю на асфальт с простреленным вмиг плечом. Он снова лечит меня огнём, вином и горячим воском и улыбается, делая вид, будто бы ни при чём. Я так давно не встречалась с ним, лучше бы не встречалась — стала же вроде бы забывать и не включать TV. Господи, только ты дай мне сил не уходить к началу, не умирать, когда он вот так смотрит и говорит. А он читает мои стихи в салоне из мягкой кожи, в квартирах, разных, как инь и ян, мы медленно курим Kent. И всякий скажет, что я и он отчаянно непохожи, но я-то знаю, что снюсь ему уже миллиарды лет. Рисуя трещины на стекле в рождественские плюс сорок, сжимая слабые кулаки, пытаюсь пробить насквозь. И всё, что прожито до него, - ненужный и душный морок, и каждый, прожитый вместо него, - всего лишь случайный гость. Остаться б просто зверьком ручным, такой вот смешной и глупой, улыбка, как в восемнадцать лет, и шарф его на плечах. А я стою напротив него, молчу и кусаю губы, дышу, стараясь не зарыдать, и думаю «вот сейчас».

как ты засыпаешь там в позе младенца в чужой утробе? и как ты смотришь на те же стены, на тот же дом? о чем ты думаешь, пока я здесь пишу особым почерком тебе письма и даже дышу с трудом. даже дышу с перерывами на покурить и на отдышаться и снова пишу тебе письма. хороший, совсем чужой. ты же не дал мне ни слова сказать тебе, ни единого шанса. объясниться... а впрочем, не важно. все хорошо. как ты там теперь один потребляешь время, как это время кожу твою когтит, еще недавно мы были с тобою целым, теперь один ты... теперь ты совсем один. и я здесь одна вопреки представлениям многих о быте, семье, налаженном соц. вопросе... я выбрала домик, поставила у дороги у меня здесь вечно самая поздняя осень и на всех картинах - ты. засыпающий в позе младенца... отпивающий из бокала... смотрящий в глаза мне. я рисую тебя и закрашиваю область сердца чтобы никто не догадался об этом твоем изъяне.

И однажды ты начинаешь смотреть на прохожих его глазами, подведенными знанием сути на край обрыва. Сдавать экзамен на проницательность [на проницаемость вещи лучами глаз]. Однажды такое случается в первый раз. А потом, как под горку – перенимая жесты, улыбки, позы, ты начинаешь летать, но взамен становишься неопознанным объектом. Обманом зрения. Симулякром с табличкой UFO. Фигурой, в себя вмещающей чей-то фон. И ты кажешься каждому некой, какой-то и безусловно прочей. А соседский мальчишка, чей кладезь возможностей все еще непорочен, смотрит в зеркало, губы кривя, и твердит, что однажды станет, как ты. Продолжением нескончаемой пустоты.

Ты никогда не поймешь, почему не он в пятом действии выстрелил. Любовь, возникшая из убийства, предотвращает убийство только в каком-то из его вариантов. А в остальных жизнь продолжается/смерть продолжается стихотеченьем больным. И вот ты сидишь на обрыве, сжимая виски, как тяжелый камень, чтобы выстроить церковь. Они расправились с двойниками твоими чужими руками. (От места акцентов зависит суть – думай, дыши: после точки финала герою уже не вдохнуть.) Копия уничтожена – это тоже смертельная рана. Твой одноразовый мальчик глушит коньяк со своим тираном, как будто в стакане – кровь твоя. Твой предсмертный (посмертный?) стон. Девочка, умница, может быть, прав теперь именно он?

...Ты медленно пьешь, осторожно, тонко… И греешь зачем-то в руках коньяк. А я бы давно опустилась шелком тебе на колени… А я… а я… а я закипаю тобой на вдохе… Худею по правилам /ну почти…/ - немного стихов, много-много кофе и эти безжалостные гудки пунктиром по венам… И до рассвета спускается ночь, словно вдоль спины, пока не услышу твое «привет»… И не вспомню, как мало нам ждать зимы. ............................................Все царства, что я возводила – мимо! Поди теперь вспомни - зачем они? Мой стиль изменился, как детский почерк, как сорванный голос, как дерзкий смех. И я так хочу целоваться громче - при зрителях, близких, врагах… при всех! ...И, может быть, это шальные нервы и ревность ко всем, кто был просто «до». Но я всего-навсего буду первой, рискнувшей в тебе раствориться льдом,кто будет любить все твои цунами и каждую дюну твоих пустынь… А ты мне прости десять тысяч «-маний», смешное желанье учить латынь, мечту - воскресить племена этрусков, стать кровью в предсердии января!..

Девочка стала взрослей, смотри (не говори, что хуже): Совсем перестала бояться зверей, одного из них кличет мужем. Стала бокалы не бить (почти)- протерла- и бац!- на полку. Девочка бросила плакать днем, ночью и втихомолку. Девочка хочет родить детей- не одного, так двойню. Хочет собаку, работу, с ней общего ничего нет У той, бледнолицей, которой вы скорую вызывали. Которая в поисках головы обшарила все трамваи. У той, у которой клинки в крови, ладони в пахучем дегте. Ну с той, что хотела все по любви, а вляпалась в грязь по локти. Которая лиской твоей была, весной мышковала в поле. Которая шкуру свою сняла (согрейся!), не чуя боли. Которая пела твоим друзьям, что жизнь не таких ломает, И письма которой летели в спам (ты кликал не разбирая). Которая взглядом могла убить (тебя-то вон воскресила), Могла алкоголика перепить, чем очень тебя бесила. Теперь ты глядишь и не узнаешь- шагает чужое счастье. И ром она пьет, и вокруг всем врет- ты вычислил в одночасье. И рядом с ней этот, который был, меж вами и вами в мае. Ну тот, про которого ты говорил, жена, мол, рога ломает. Она наливает тебе попить- «а, может быть, лучше чаю?» И хочется этого пристрелить, и ей прошептать- «скучаю..» Смотри: у нее на душей покой. А раньше был ты- занозой.. И воздухом. Помнишь ее такой? Тогда пропади оно все…

А давай, как будто это не мы, не нам умирать друг без друга медленно, по кускам вырезая вросшее прошлое – часть его… А давай, как будто не было ничего. Просыпаешься утром, смотришь на телефон, на холсте окна лимонное солнце – фон, по нему узор зеленой резной листвы… Это лето такое, девочка, это вы – опьяненные юностью, легкостью, всем и вся, пара радостных рыжих шустрых смешных лисят, и седьмое небо дышит над головой… А давай, как будто не было ничего. Просыпаешься утром, носом – в тепло плеча, натянуть одеяло, прижаться к руке, молчать, слушать, как из предсердия лавой идет душа, как по дому бродят шорохи, не спеша, дождевой колокольчик, вздрагивая, звенит… Это осень такая, девочка, осенИ ее молча крестом и нежностью вековой… А давай, как будто не было ничего. Просыпаешься утром и видишь, что снег – внутри. Каждый чувствует холод, просто не говорит. За окном посмертной маской висит туман. Познакомься, девочка, это твоя зима. Научись ей улыбаться, в ее горсти – все, что ты пока не можешь произнести. Дождь замерз в снежинки, явственней слышен звон… А давай, как будто не было ничего. Просыпаешься поздней ночью – ноль три ноль пять, потому что и не думала засыпать. За окном наклеен темный цветущий сад. В телефоне замурованы голоса. Омут страшен, не опознан и незнаком. Кто с крючка сорвался, кто кому был крючком? Крик внутри тебя царапает, как блесна. Это все весна такая, девочка. Все. Весна. А давай, как будто не было ничего, и смеется лето – солнечно, лучево, достает до дна, вода – как зеленый дым… А давай, как будто там, глубоко – не мы

И не зализывать. Да и не раны. Ты тоже кому-то межстрочной любовью. А я убеждаюсь: не так уж и странно С колен подниматься. Клянусь, что отмою Твои имена с моих влажных предплечий, Твои окончания с влажных ладоней.Не стану восьмой или как?- бесконечной, И если лоб хмуришь - спорим, не понял? И не зализывать чертовы раны. Мы сможем с другими, другими- не сможем. Ты так ненавидел мои эпиграммы, Что с радостью резко сорвал меня с кожей. И я не кляну. Я скучаю безбожно. Пакетиком чая, гадая - мне сбыться? Ты так торопился уйти, что возможно Оставил себя. Обещаю забыться. В последнее время, остаточно тлея, Тебя рассовав по дырявым карманам, Я очень стараюсь казаться сильнее И не зализывать. Да и не раны.

я стану рубашкой. рубашкой. camisa blanca. шесть пуговиц. отворот. воротник и планка. и белый холодный хлопок к горячей коже. я стану рубашкой. а впрочем - я стану ложем широким ложем, атласными простынями, подушкой... здесь так легко отсыпаться днями, тугим бинтом одеяла к твоим запястьям, и тишиной, полумраком. нет. стану частью холодного моря, шумящего под ногами, ракушками, стеблями, водами, берегами, я стану дном, водолазами, якорями... а впрочем... я стану тем, что мы потеряли: я стану прошлым - стану немного старше, чуть остраненней и холодней, и даже надену очки, стану чопорнее и злее... а впрочем... кажется, я теперь все сумею, и если уж выбирать - то camisa blanca холодный хлопок. девочка иностранка. да, полы заправить в джинсы, а нежность - спрятать. я буду миром. твоим. извини. так надо.

Выключатель зимы Я ловлю тебя ртом и глазами, ветер, мой морозный, прокуренный и сквозной. Заходи в мою душу, побудешь третьим, молчаливым судьёй между ним и мной. Заходи в мою комнату чайных ложек, нерассказанных страхов, прекрасных книг. Заходи в мои мысли, и боже, боже, унеси наконец-то меня от них. Знаешь, что я могу, что осталось в силе? Это будет не снег – тополиный пух. Я нашла выключатель зимы и пыли, раздраженных соседей и злых старух. И отныне ничто месяца и числа, я вольна, я меняю и я творю. Все, что я говорю, не имеет смысла, но важнее: я все-таки говорю. Вот смотри: я все время учусь отваге в этом мире, похожем на вечный тир, и теперь я могу под любой присягой утверждать: это очень нечестный мир. Ибо ты научился быть безупречным, ты умеешь любому сказать «держись», чтоб потом обнаружить – ничто не вечно, и твердить этот чертов урок всю жизнь. И куда б ты ни шел, о тебе ведь вспомнят и швырнут в эту истину, как в асфальт. Привыкаешь к теплу полусветлых комнат – просыпайся на улице мордой в сталь. Не останется запаха, цвета, звука, и не ходят часы, и уходит год. А когда ты кого-то берешь за руку, то вообще не рождался бы, идиот. И поэтому – будь для меня не ставшим, это будет попроще и без потерь. Слышишь, время? и что? ну и что же дальше? ну и что ты отнимешь у нас теперь? Сердце бьется на паузы и на такты. Не смотри на меня, не смеши, не зли и останься ненайденным артефактом где-то в спутанных травах чужой земли. Это все остается со мной навеки, что бы там ни решили на небесах. Это наши с тобой города и реки. Это утро в метро, города в снегах. Это имя твое на пустом конверте. Эти рваные клочья гадальных карт. Я нашла выключатель зимы и смерти. Распахнула все двери. И грянул март.

запах каждой частицы города проникает навязчиво в горло так. проникает навязчиво в сердце так - в города не верится. по ночам ветряными мельницами кто-то гонит к тебе сны мои и они становятся цвета радуги, цвета жёлтого, апельсинового. самолёты ревут турбинами, поезда кричат проводницами, мне с тобой никогда не увидеться - вот такой вот сон нынче выдался. и стеклом по стеклу режется, и стеком по стеклу слышится - выше нет неба этого. вышито небо светами. фиолетовыми чернилами написать тебе, как же стыла я,и простыла вот, в хрипоту простыла. и проплакала. и ты знаешь, такими лампами, маленькими такими лампами эдиссона выдрессирована реакция на любой свет.

эта девочка, знаешь... мне такой не встречалось раньше она слишком особой породы и редкого сорта как сольная партия верхнего меццо-сопрано она абсолютно лишила меня покоя и заполнила всю мою жизнь без остатка а ещё у неё очень тонкие нежные руки и они – эти руки – играют на мне такое что я ради неё буду вечно скитаться голодным бродячим псом.. где-то в окрестностях дальнего аэропорта и в любую погоду прикладывать уши к земле – не идет ли её самолёт на посадку чтобы сразу же кинуться к трапу лизать ее ноги я по ней очень сильно скучаю – впрочем, ты понимаешь эта девочка, знаешь... недавно купила мне милого грустного зайца такого худого... и, похоже, совсем бездомного из-под свитера – явно с чужого плеча – выпирают ключицы я люблю целовать её ранним утром – ещё очень сонную и если однажды она вдруг уйдет от меня сгоряча бросив на столик в прихожей ключи я знаю точно – время меня не вылечит будет незачем жить, и уже ничего не исправишь эта девочка, знаешь... за таких дерутся на шпагах и стреляются на рассвете таким пишут письма – по два ежедневно в почтовом ящике и, молясь, ждут ответа – ну, что тут добавишь… эта девочка, знаешь... она – моё настоящее.

..мне, конечно, плевать на его вранье, на смс, как бы случайно прочитанные до корки, мне плевать на ту, чьи пальцы пронзают иголки, когда он берет в свою руку ее. мне плевать, кто для него любовь, кто - шестерка, мне плевать, с кем он в постели нежен, или насколько их ласки грубы. только вот во рту почему-то остался привкус железный от закушенной в злости губы. мне плевать на что похожа его любовь: лед или пожар одни только крайности, или та самая середина.. это так глупо - ревновать до смерти такого кретина, который к тому же никогда мне не принадлежал. мне плевать на их безграничное сладкое счастье, и на родственность душ. мне плевать, но выдают расцарапанные запястья и потекшая черная тушь. мне плевать, рисует она или на рояле играет, и плевать, насколько мы с нею разные любит ли она ром или вино? белое или красное? мне все равно, как часто он обо мне вспоминает. и плевать, как он ее называет: любимая, милая, дорогая, родная? и чей сын может быть будет носить его отчество. только вот на полу стоит полу-пустая бутылка виски, убитая в одиночестве.

он говорит: ухожу навсегда, ухожу в никуда, мне странно тебя любить. он говорит, что я дикая, тикаю в сердце взрывчаткой, и боязно с этим жить. всё бы со мной хорошо и красиво, и ладно, да только оно не так, как у всех, хочет он то, что понятно, разгадано: слёзы, где грустно, а там, где весело - смех. много покорных, податливых женщин, ракушек открытых. а я, другая, одна. им бы - тепло у камина, спящий мужчина, детская люлька. а мне бы - моя война. мне бы с одной полосы на другую, по разным по странам бежать, не дыша, в костёр. он же меня сторонится, как старый мулла - танцовщицы, вошедшей в его шатёр. всё потому, что я знаю его, как себя. и я вижу его насквозь. как ни метался бы, штопая сердце, он никогда не забудет меня всерьёз, то, что безмерно любим, часто бросаем из страха нечаянно потерять. после, прозрев, будто нищие просим любви у чужих, но не в силах её принять.

У Неё на запястьях – карты Его крестовых: Тёмно-синие тропы, точки побед над Ней же, У Него – за седьмым ребром еженощно стонет Роковая нежность, Ядовитых холодных змей по чужим постелям Всё раскладывает, под веки – бессонниц тени. Он прикидывает в уме: вот уже неделю От Неё вестей нет. Бросит взгляд на у стенки спящую Варю(?), Маню(?)… (А Она вот – готов поклясться – не спит же где-то!) На ладонях Его – маршруты Её скитаний И Её портреты - На сетчатке обоих глаз – не анфас, так профиль. Чтоб увидеть, довольно малости - веки смежить… Он шагает на кухню. Варит безвкусный кофе, Сыр безвкусный режет. Остаётся какой-то час на «собраться в кучу»… И некстати (ну да, некстати… Ведь ждал же, ждал же!) Телефон жужжит. Входящее. «Mio mucho, через час на нашем». За седьмым вдруг на полувдохе совсем затихнет, Растечется по венам сладким густым бальзамом… И на небе решат, мол, управы, поди, на них нет. - Разбирайтесь сами.

Вещи всегда так точно находят свои места, ориентиры заложены в них изначально. Координаты записаны кем-то, и всё неспроста, всё по порядку - а выглядит будто случайно, нечаянно ... Платье - опавшей шкуркой на белом полу, проездной - в тоненькой книжечке Рю Мураками, - вальс - у Наташи Ростовой на первом балу, коклюш - у двух бомжей на станции под языками. Слово - ночью в подушке застрявшим пером, мороженое - вафельной тряпочкой в блюдце, всё, что осталось, ..... голова - на пне с петушиными грЕбнями под топором. Сердце ... а где, кстати, сердце, давно что-то пОд руку не попадалось. В тёмном углу у плинтуса - пух тополей. Голоса - в желудке у кошки шуршащими шариками. Галстук - у пионера, что первым зашёл в мавзолей, ... Сердце ... Куда делось сердце .... да ладно, найдётся, не маленькое. Жаль я не вещь - и места всё не подберу, чтобы приладиться, встроиться до волоска, до микрона, чтобы остаться на счастье тебе - никому на беду, - будто бы жил тут всегда под охраной немого закона, - будто приехал из суетного пункта А в пункт Эпсилон, что так мил и нездешне прекрасен на звук. Тихо тут, еле колышется ветром седая трава. И только сердце - а, блин, да вот же оно! - тук-тук, тук-тук.

Хорошо, давай договоримся так - останусь здесь, пока ветер не переменится. Но тогда уж за ветер не будем считать сквозняк или в макушку дыхание, от которого волосы мягко шевелятся, а сердце наоборот - замирает в прыжке, в неестественной, но выразительной позе. И на красном боку - засечки, как звёздочки на флажке. Но об этом, конечно, лучше было бы в прозе. Да, проще в прозе. Мне бы только вспомнить, как в гостиницах трубы за стенкой шумят и ещё раз запах вот этот вдохнуть бы. Но у времени уже на зубах скрипят наши лакомые и ломкие судьбы. И похоже, простое мне совсем объяснить не дано: даже то, почему обед до сих пор не подан, даже то, почему при взгляде на буквы н.о. я вспоминаю Лондон. Воля нам лишь приснилась, покой показался, до конца надёжного ничего в этом мире нет. Жизнь для нас почему-то сложна, но понятна ежу. Может, в самом начале что-то важное проглядели ... И ты знаешь - я, наверное, так и не расскажу, как всё было на самом деле. Хорошо, давай договоримся так - останусь здесь, пока ветер не переменится. Но тогда уж за ветер не будем считать сквозняк или в макушку дыхание, от которого волосы мягко шевелятся, а сердце наоборот - замирает в прыжке, в неестественной, но выразительной позе. И на красном боку - засечки, как звёздочки на флажке. Но об этом, конечно, лучше было бы в прозе. Да, проще в прозе. Мне бы только вспомнить, как в гостиницах трубы за стенкой шумят и ещё раз запах вот этот вдохнуть бы. Но у времени уже на зубах скрипят наши лакомые и ломкие судьбы. И похоже, простое мне совсем объяснить не дано: даже то, почему обед до сих пор не подан, даже то, почему при взгляде на буквы н.о. я вспоминаю Лондон. Воля нам лишь приснилась, покой показался, до конца надёжного ничего в этом мире нет. Жизнь для нас почему-то сложна, но понятна ежу. Может, в самом начале что-то важное проглядели ... И ты знаешь - я, наверное, так и не расскажу, как всё было на самом деле.