ПУСТЬ ВСЕМ ПОСЛУЖИТ НАПОМИНАНИЕМ ЭТО ПИСЬМО - ИЗ НЕКОТОРЫХ ЖИЗНЕЙ ОБРАТНЫХ ПУТЕЙ НЕ БЫВАЕТ. ВИНС - АВТОР ЭТИХ СТРОК СКОНЧАЛСЯ ВДЕ НЕДЕЛИ НАЗАД ОТ ОВЕРДОЗА. ЭТО ЕГО ПОСЛЕДНЕЕ ОБРАЩЕНИЕ КО ВСЕМ НАМ - ЖИВЫМ....
10
Когда мне было четыре года, тишина была цветная. Всяких разных цветов: синего, голубого, охры, оранжевого, красного. И ее населяла толпа существ, которых кроме меня никто не видел, чему я искренне удивлялся. Между тем время шло, цвета постепенно уменьшались, люди вокруг переставали казаться замечательными и удивительными, а жизнь разочаровала, потому что красок в ней оказалось меньше, чем в идеальной реальности, а тишины в ней не было и подавно. Красочной – тем более. И в какой-то момент я понял, что надо либо создать свою реальность самому…либо не создать, но тогда жизнь станет кошмаром и серой действительностью. Перспектива становления скучным экономико-бизнесменом и бюргером меня вгоняла почти в античный ужас, и я изо всех сил старался противостоять влиянию этой среды, которой впрочем, было больше, чем я бы хотел желать.
9
Я решил рисовать тишину. Разную тишину: громкую, тихую, мертвую, живую, уютную… Рисовать «громкость» не получалось – выходило что-то разрозненное и дисгармоничное. Но мои картины начали продаваться, и продавались весьма неплохо, и мое имя (которое я по некоторым причинам не укажу) даже светилось одно время в художественных авангардных журналах и на выставках. Сейчас все это вспоминается, и кажется странным цветным сном. Цветным – потому что потом цвета обострились и стали кислотными, а затем стерлись и жизнь пошла как сплошная «сепия». Сейчас я понимаю, как это – жить пожелтевшей фотографией воспоминания, когда вся жизнь разделена на «было» и «зачем-то есть». Причем прошлое хочется вернуть, а настоящее убить.
8
Постепенно из художественной среды я попал в самую гущу богемы города…предположим, N. Людей творческих и с сумасшедшинкой в глазах там ценили, любили и всячески обхаживали, в итоге чего я практически прописался на «штаб-квартире» нашего общества, где бывал 80% из всего моего времени. Контраст с предыдущими моими компаниями бросался в глаза и подкупал до глубины души; я был уверен, что вот и мое истинное предназначение, настоящие люди, и настоящее дело…
А потом я влюбился. В девушку-художницу. И до сих пор не знаю, было ли это самой большой ошибкой в моей жизни, или самым большим счастьем. Наверно и то и другое. Она была моим лучшим критиком, лучшим советником и единственным человеком, которого я когда-либо любил – сколько ни пытался смотреть на остальных, не мог. До сих пор не могу. Да уже и не надо.
Первое время нашего знакомства я, закопавшийся по уши в метафизические рассуждения, краски, холсты и трактат Кандинского «Точка и линия на плоскости», не особо понимал ее увлечения оккультными науками, хотя шаманские и эзотерические амулеты у нее дома выглядели весьма экзотично. Я воспринимал все это как неотъемлемую часть ее души, ее бытия – а потом и сам незаметно втянулся. И тут нас словно «прорвало» - мы вдвоем начали исследовать все, от астрологии до трансперсональных переживаний по Станиславу Грофу… Я не помню, когда в нашей жизни появились наркотики.
7
Когда-то они, так или иначе, должны были в ней появиться. Как оказалось впоследствии, я ровным счетом ничего не знал о богемной среде, в которой крутился, где помимо меня крутился еще и весьма объемный наркобизнес. Марихуану курили все. И не самую плохую. Девушка всей моей жизни не просто поддерживала «производство», но и вкладывала в это дикий объем философии измененных сознаний… Первый раз мы попробовали «траву» еще на каком-то художественном слете, но я этому не придавал особого значения, тем более что меня «не проняло». Моя девушка оказалась полинаркоманкой. Она перепробовала совершенно все – и легальное, и нелегальное. Влияние имела она на меня колоссальное. Так я начал употреблять сальвию, мескалин и еще пару малоизвестных растений из Южной Америки.
Я старался не замечать, как меняется восприятие действительности, а ловил каждый момент «наркотического озарения» и воплощал на холсте. Все деньги, полученные с картин, мы тратили на новые наркотики. Вскоре наша «наркогонка» превратилась в своего рода навязчивую фикс-идею, которой нет ни конца, ни края…
6
После перехода на фармацевтику, я понял, что такое Полная Тишина. И картину нарисовать не смог, потому что Полная тишина – это Ничто, в котором есть Что-то. От осознания, что идеал моего образа нельзя отразить знакомыми красками, я впал в отчаяние и многодневную депрессию, подруга мне всеми способами помогала с ней справляться. Способы, как можно уже догадаться, были специфические...
Так я подсел на кетамин, фен и амфетамины. На самом деле было гораздо больше, и рассказывать об опыте каждой слишком долго и нудно, да и не успею я до конца своей недолгой жизни все это описать. Около полугода я находился в нарколептическом состоянии, полусонной сомнамбулы, накачивающейся Тареном, кетамином, и прочей дрянью нашей фармацевтики. Когда опомнился, пытался принимать смарт-драги, которые как говорили опытные травщики, снимали последствия. Только эффекта от них было ноль, и жизнь почти померкла.
Денег у меня не было. О том, чтобы устраиваться на работу в таком состоянии, речи даже не шло. Девушка потеряла работу и подрабатывала консультациями по астрологии. Я до сих пор не понимаю, на что собственно мы тогда жили. Тем временем, моя подруга настолько увлеклась, что ей стало мало всего, что у нас было.
Так в нашей жизни появилась «ширка» домашнего приготовления.
5
Первитин, или «винт» по-народному – это производимая в кухонных условиях жидкость для внутривенного вливания, за коей следует безумная эйфория, а потом соответственно безумные мучения. С первитином теряешь разум. Теряешь последние деньги. Мы кололись винтом, и пили DXM, который синтезировали на кухне из купленного в аптеке Гликодина.… Получалась наимерзейшая дрянь, с примесями бензина, аммиака и дешевого сиропа от кашля, но выбирать было не из чего. Мы травились от недоочищенного бензина, от просроченных химикатов, но останавливаться уже не имело смысла. Про «эйфорию, внетелесные состояния и творческие подъемы» я уже забыл и не вспоминал – осталось одно осознание, - без наркотика исчезнут остатки смысла и надуманной реальности, и я умру. И я не умирал. Пока они были. И она тоже не умирала. Но потом все кончилось: деньги, химия, банальный Тарен, из старых советских полевых аптечек, и тот кончился. Тогда моя подруга исчезла из дома. Я не находил себе места, обзванивал знакомых из среды, друзей… Узнавал, что за время, которое мы провели в «сонном царстве», потеряв счет времени, умирали наши бывшие друзья и соратники – от наркотиков, от передозировок, от самоубийств. А кто-то бросил творчество и уехал за границу. Могу только порадоваться за них, что они избавили себя и своих близких от «темных сторон» «радостной богемной жизни». Значит, они это поняли. Я – нет. А подруга нашлась через двое суток. Вернулась ночью, со стеклянными глазами и двумя набитыми карманами. В одном лежали готовые ампулы, в другом – доллары.
Я, даже не спрашивая, знал, откуда она взяла деньги и дозу – пережить такое я не мог, я все еще ее любил. Смириться так и не смог. Хотя я знал, что к такому в итоге приходят все – втайне надеялся, что у нас другой путь. Без проституции, опускания, разложения и уничтожения. А путь оказался такой же. Суть в том, что каждый считает, что у него другой путь. А получается – как всегда.
4
После того, что она сделала, я хотел одного – не видеть, не слышать и не чувствовать. И я накачался наркотиками под завязку. Всеми, которые только оставались в запасах. Без смысла, от отчаяния – разум отключился, осталось только дикое, грызущее чувство безысходности. Помню, что пришла темнота и тишина, разбавляемая огоньками в глазах и шумом в ушах… А потом тишина и темнота стали полными.
3
И вот я здесь, в наркологической клинике, где открыл глаза и как через бинокль в тумане увидел каких-то людей в белых халатах, смутно вспоминал, что со мной было и единственным чувством оставалось зрение. Мутное, закручивающее зрение. И - чувство дикой, невыносимой боли в каждой клеточке тела – я думал, они пришли помочь, но они ушли, увидев, что я в сознании. Я огляделся – от боли глаза застилал туман вперемешку с потом, палата была одиночная, с решеткой на окне, кроватью и стулом. Дверь запиралась. Я был почти уверен, что попал в тюрьму, правда, не понимал каким образом.… А между тем боль усиливалась. Меня выворачивало наизнанку, и если бы на окне не было решетки, мне бы ничего не стоило прыгнуть, к чертям бросить эту жизнь, лишь бы не чувствовать боль. Физическая боль заглушала не менее сильную боль душевную, но и она напоминала о себе с новой силой.
2
Когда ломки закончились, я лежал полумертвый, и вполуха услышал, что моя девушка умерла от передозировки на следующий вечер, после которого меня привезли в клинику. Умирала, по слухам, страшно. И тишина исчезла. Осталось только ничто, цвет «сепия», вечерние ломки, врачи, которым плевать, что с тобой, и одна только просьба остается в душе – чтобы хоть чем-нибудь облегчили ломку, дали дозу, убили, в конце концов,… Ее даже не сразу похоронили. Найти не смогли. Как потом рассказывали оставшиеся, кто еще помнил, нашли на чьей-то пустой квартире, на вписке. Хозяев не нашли, квартиру опечатали. Ее похоронили спустя неделю после смерти, меня похоронили в клинике заживо. Фактически. Разницы – никакой.
1
Вот такого цвета тишина.
(С)Vincent
PS отдельное спасибо Крису и Ренате, которые не забыли, остались, не упали, и передали этот текст, в надежде, что никто не станет таким как мы. Все думают что станут иными. Но иного нет, не было и не будет. Для нас – точно не будет.
