Талант, гений, любовь...
Ну почему я не умею петь? Почему бог не подарил мне мало-мальски приличный тембр и хоть малую силу голосовых связок? Почему я не смею петь, пока не уверена, что меня не могут услышать? Сейчас я думаю, что всю жизнь живу с этой сосущей болью, которую никогда не смела признавать несчастьем. Ну нет голоса, ну и зачем он мне, когда можно подвывать другим и гримасничать всласть, ну и что же, даже если в полном одиночестве? Суровое воспитание прошлого века и одобренная гражданская позиция не допускала озабоченности такими мелочами, как природный дефицит таких ненужных для валовой производительности талантов, как пение или рисование, или еще более мелких, как танцы или стихотворство.
У меня некрасивый тембр, и я не могу тянуть ноты ни вверх, ни вниз. Слух есть, потому, что я по специальности - лингвист, а в хороших институтах развивают твой слух до абсолютного, даже если поступил с ушной травмой от медвежьей поступи. Институт был самый лучший, и меня там натюнинговали будь здоров. Тупицы считают, что неспособность к пению есть отсутствие музыкального слуха. А попробуй спеть с помощью жалких гортанных органов, которые могут разве что проблеять полстроки. Другие тупицы, насмотревшись аля-научных роликов о беспредельных возможностях человеческого организма, самодовольно и с великим знанием себя самих, назидают развивать свои неспособности, работать над ними, и тогда, согласно их поучительному утверждению, все должно получиться. То есть минимальный эффект от длительного терзания своего горла и ушей и нервов нанятого учителя вокала – даже, если допустить в самых дерзких фантазиях, что такое предприятие на сотую процента возможно и сойдет мне с рук без последствий позорной славы среди ортодоксальной части родни и регрессивного окружения, составляющего абсолютное и подавленное большинством микроскопическое меньшинство, а также избежания перспективы пожизненного разъяснения непреднамеренности и случайности этого непродуманного и безответственного шага в силу одномоментного помутнения сознания – так вот, как минимум - это способность к воспроизведению вслух ряда нот в кругу своих же друзей, ограниченном величиной одной группы, и выражающих восхищение, которое заработанно у них мной совсем другими талантами, в данном случае расходуемыми за счет кредитов, полученных от других достижений. Группа эта будет дружесвой, стало быть, малочисленной за минусом отсутствующих моих гипотетических слушателей на вечеринке в данный исторический момент, а также каких-либо оппортунистов. Если и другая опция. Вероятно спеть на даче, однако, подчеркиваю, либо в доме, чтобы не услышали соседи-фундаменталисты, либо, как в известном фильме – можно, но только тихо! Тогда можно на воздухе. Хотя в наших краях допустим еще один вариант, но он лично мне не подходит, так как я женщина, ЭТО поют только усатые мужланы и только в подходящих случаях при наличии подготовленнго для случая химсостава крови в теле и с чувством экстаза в душе и в местности, ограниченной для исполнения этих квази-национальных частушек, в форме сиплой и максимально передающей состояние бредового куража декламации занудных виршей. Хотя, есть еще она вещь, приводящая меня в сладко-больножалящий ужас, тот ужас, который мы любим испытывать, глядя в хоррор-муви или на звездящих на самодеятельных сценах телеканалов местных эстрадников. Этот ужас кислотен до мурашек и зазывен как наркотик для запуска адреналина в венах, но только тогда, когда он лимитирован во времени до нескольких минут. Пролонгирование этого ужас-удовольствия приводит в чувству тошноты и скоплению слюны во рту. Таков он, азербайджанский рэп! Нет ничего нелепее и страшнее, чем рэп, и пик его - азери рэп как он производится вслух обманутыми самими собой рэп-человеками.
Таким образом, запасные варианты мне тоже не подходят. Как же быть? С отсутствием рисовальных талантов я смиряюсь покорно и более или менее легко. Хотя при наличии матери-художницы хотелось бы задать вопросик своему генному ряду: что ж вы, родные, так выстроились, чтобы показывать мне фигу, когда я беру в руки карандаш? Даже ровной линии не могу изобразить. Но это, ладно, пройдено и без глубоких душевных шрамов. Напротив, остается здоровая злость сродни спортивной. Меня когда-то давным-давно, в школе, взяли в волейбольную команду только по причине имеющейся у меня спортивной злости. Тогда такая оценка тренера вызвал у меня изумление и шок, потому что я не была ни задиристой ни шибко храброй девочкой. Потом я поняла, что называют это злостью чисто фигурально, никакого отношения к настоящей злости она не имеет. Вот такую злость я испытываю в своему неумению рисовать. Я просто игнорирую этот вид рукоумения.
А уж в ситуации с пением я просто – Сальери. Бедняга так незаслуженно выкрашен черной-пречерной краской! Я верю, что его единственным чувством по отношению к таланту было восхищение и только лишь оно. Но образ есть образ! Особенно исторический. Его менять нельзя ни в коем случае, иначе рухнет базис и будет подорвана мораль общества. Без негодяев никак не получается, и чем их больше, тем слаще. Так вот себя я тайно считаю Сальери, но в моей фантазии я вижу его (ака себя) как благородного ценителя гения и восхищенного поклонника таланта. Я чувствую, как расцветает и млеет его сущность, слушая хорошую музыку и как любит он ее создателя и исполнителя. Как бередят его ум музыкальные ощущения, трепещут фибры в душе и жалит его зуд ваятеля, но они не могут перейти ту грань, за которой образуется творческая мысль и появляется осязаемый продукт. Этот зуд буйствует и мучает, Сальери находится в состоянии перманентного волнения, которое рождает его восхищение творцами и исполнителями, которым удается сделать ЭТО! Так вот, еще раз, для себя я - восхищенный Сальери, преданный фанат таланта, беззаветный поклонник гения. Я обожаю своих любимых певцов и музыкантов.
Что же мне делать со своим желанием? Я не в силах расстаться с ним, не могу забыть его, не могу смириться со своей неспособностью петь. Почему я не могу испытать хоть раз удовольствие издать красивый звук? Почему я все время поражаюсь способности моих любимых певцов производить горлом чудесные и красивейшие звуки, причем без какого-то видимого усилия? Эти почему не дают мне покоя, особенно, в ввиду осознания факта, что так и будет всю мою жизнь. Знающие люди говорят, что жизненная важность пищи для души – тема для умственных экзерсисов в период процветания и благоденствия тела. В случает же физической потери или испытуемой боли наступает ясность зрения и понятие ценностей в их реальной перспективе. Если считать первое плюсом, а второе минусом, то получается, что, в случае возникновения жалобы по любому вопросу, нужно всегда помнить о худшем. Но это только для нас, бесталанных. Тому, кому подарен гений, невозможно понять людей, способных понимать, любить и наслаждаться искусством, но страдающих от неуталенного голода творчества в душе. Хотя иногда и гении тоже оказываются в подобных ситуациях, когда поток их дара временно либо окончательно останавливается. У них такие периоды называются поиском вдохновения, творческим истощением и многими другими терминами, выведенными бесталанными, но, взамен этого, сертифицированными искусство ведующими. В это время таланты переходят в лагерь Сальери, но страдают от этого еще больше, чем простые смертные, так как этого перехода не признают, деятельность свою не меняют, а просто сидят в ожидании музы, как беременная женщина в ожидании ребеночка. То, что дано им природой всегда воспринималось ими как должное, что и есть правильно, как же иначе. Но вдруг это исчезло, и виноваты стали все – от природы до последнего слушателя или зрителя. Потеря драйва для них худшее несчастье, чем смерть, война или конец Помпеи. Я их понимаю, я их жалею. Потому, что сначала иметь, а потом потерять и пережить это стойко могут бесталанные, посредственные, всю жизнь практикующие поражения и смирившиеся с неизбежным середняки. Гении, как правило, слабы и трусливы душой перед по-настоящему тяжкими испытаниями. Они щедры, беззаветны, нематериалистичны и бесконечно добры, покамест бьет их креативный источник, пока они могут вслать пить из пьянящего потока, делающих их способными рождать искусство. Но если поток вдруг останавливается и дурман рассеивается, то наступает тьма, душит паника и просто видится конец света. Гении не могут бороться с болезнью творческой импотенции. Они не обладают другими волевыми качествами или моральной силой, которые смогли бы помочь им оставаться добрыми и дающими. Они начинают капризничать, нудить, вымогать, обвинять, разрушать окружающее и самих себя. Как правило, настоящие гении, если они настоящие, - а не те проходные личности, которые всерьез мнят себя таковыми и которые относятся к отдельному отряду, не заслуживающему расхода виртуальных букв и времени, затрачиваемому даже на пропечатывание названия этой стаи, - должны быть беспомощны перед суровой реальностью, это заложено в их природной программе. Неспособность гениев защитить себя есть составляющая их дара, и по этой черте мы можем распознать его, гения, и любить, защищать и поклоняться ему. Его гений - это наше богатство, наша любовь и наше будущее. Люди, не ценящие, не уважающие, не лелеющие, а растаптывающие гениев, отнимают будущее у себя и своих детей, портят свое настоящее и воруют у своей же души. Гениев надо любить, ими надо всецело восхищаться и служить им всегда и без устали.
Уму и логике непостижим факт божественного одарения гением людей без разбора по их социальной принадлежности, образованности, наследственности, трудоспособности и прочих качеств. Гении есть везде и нигде. Каждый такой божественный случай становится предметом либо письменных форм литературы либо мифологического фольклора, то есть о нем просто рассказывают. Каждый случай подвергается анализу с целью установления периодичности и закономерности проявления этого феномена, которых не существует и которые оттого и не дают покоя из-за своей неразгаданности. Эта загадка восхищает, раздражает и в некоторых случаях даже убивает. Почти все обыденные личности втайне ищут у себя признаки божественного и исключительного, то посещая уроки рисования или музыки, то заводя себе хобби, иногда путая его с дарованием в запутанном самими собой сознании. Ведь так хочется творить и не просто, а гениально. Так хочется паблисити в своей деревне, восхищения, пусть даже лимитированного рамками стольких-то километров, хочется ВЛАСТИ, которую дает обладание признанным талантом. Естественно, при обязательном условии признания двнного таланта. Непризнанный гений никому не нужен, его все равно что нет. Зачем мне гений, если я не могу его проэксплуатировать, считают серости всех времен и народов, и не надо валить на пресыщенность и цинизм современных нравов. Мы хотим иметь гений, но не хотим его мучений, его душевных терзаний, его нищего социального статуса или его непризнанности пока живем. Мы хотим его как блестящую на воде яхту, желаем его как острое сексуальное удовольствие, жаждем его как спасительную каплю воды в жаркой пустыне. Мы уединяемся от семьи и друзей, чтобы помечтать и помолиться о божественном даре, раскрашиваем и лакируем в воображении умопомрачительные картины, иногда сходим с ума от желания получить то, что дается всего лишь единицам. Мы страдаем от корежащей нутро зависти, плачем от бессилия, изводим себя ненавистью, но в итоге, все равно, остаемся ни с чем. Ни какое блестящее образование, ни доступ к несметным материальным богатствам, ни высокая работоспособность и даже ни готовность к жертвам не дает нам той искры, которой Бог зажигает только в нескольких без всякой постижимой причины или заслуги. Гений – это единственное достоинство, которое не надо заслуживать. Гений дарится по принципу беспорядочной лотереи. Мы же всегда будет стараться вытянуть счастливый клочок, но никогда его не получим.
Никто не может сказать, что ему не нравится какой-то гений. Определение «не нравится» здесь не в струю. Можно не быть фанатом и не приобретать продукт этого отдельно взятого гения, но сказать, что он не нравится, не может никто. Гений – он как бриллиант, а кому не нравится бриллиант? Только если Базаровым, да и то ненастоящим, настоящий был не совсем малохольным. А кому может не нравиться «Лебединое озеро» или цветы? Есть вещи абсолютные вопреки директивам диалектического материализма и теории относительности. Есть такие вещи как радуга, архитектура Гауди, музыка, младенец, кино, любовь, наконец. Они не могут не нравиться, а гений стоит в их числе. Порождения гения человеческого, как самый минимум нравятся, а в норме приносят нам любовь,и еще больше – восхищение и поклонение. Мы тратим большую часть жизни, ища любовь на просторе и в закоулках, гоняясь за ней до отчаяния, а найдя, не можем удержать надолго, потому что у любви короткий срок и, главное, потому, что мы чщеславны и нескромны. Потеряв любовь в очередной раз, мы снова начинаем рыскать вокруг в поисках ее, мы не находим покоя, становимся несчастными и порой впадаем в тоску, многие – в безумие, а все оттого, что не находим любовь. Гений – это тоже любовь, его наивысшая форма – агапе, та, что нам сулится в раю, но может быть найдена здесь и сейчас при условии, что мы имеем смирение и понимание ее необходимости вкупе с готовностью работать и жертвовать для ее достижения. Нельзя продлить срок любви, не жертвуя всем другим, не тратя душевных и физических сил, в том числе и время любви к гению. Любить – значить терять силы, отдавать энергию, разоряться, распадаться на части и стареть. Никто еще не смог любить и одновременно приобретать и богатеть. История знает и литература зафиксировала попытки большого числа недоумков овладения этими двумя зайцами одновременно, злорадно наслаждаясь их бесславными результатами. Но люди никогда не учатся на чужом опыте и главный провал в их короткой жизни заключается в их самонадеянности и игнорировании уроков своих современников и предков. Люди никак не могут усвоить, что самый короткий путь к любви обязан быть наитруднейшим, каждый считает, что только для него он будет благоприятным, что он сможет избежать терний и преград и что только ему будут доступны откровения, за которые другие платят неимоверную цену. Соответственно, этот каждый сваливается в пропасть, по ходу падения больно намяв бока и прищемив мораль, затем пытается подняться и карабкаться вверх, не присев ни на минуту и не продумав причины своего нокдауна, не приобретя, таким образом, больше ума, не хочу здесь употреблять всуе слово «мудрость» - это из другого романа – и не сделав соответствующих заключений. Это ослино-упрямое стремление вверх по прямой без попутного осмысления неудач занимает время, которое, при оптимистичном раскладе, приводит человека уже к середине жизни, то есть, можно сказать, что на этой стадии он уже потерял силы и состояние, не приблизившись к своей заветной цели. Он не получил любовь, но утратил большую часть жизненных сил и способности к получению радости от нее. Он еще не знает, став естественным способом умнее и, в итоге, достигнув любви, что он будет расходовать свою жизнь вдесятеро больше, что он будет истощаться и погибать, пытаясь удержать и продлить ее. Он не хочет верить, что в конце концов, эта любовь закончится, потому, что невозможно все время стоять на цыпочках и держать планку высоко. Однако, самое прекрасное и состоит в том, что он это не знает и не хочет этому верить. Потому, что когда закончится эта любовь, он будет искать другую. И все пойдет по новому кругу, где будет еще больше боли, потерь и грусти.
Темы таланта, гения и любви будут жить в человеке всегда, потому что каждый из нас захочет открыть тайну этих величайших даров сам, часто не сознавая, что делая это, он ищет путь к Богу. Но Бог никогда не раскроет нам своей тайны, потому что любит нас и хочет, чтобы мы вечно учились, искали, и в этом божественном поиске не переставали оставаться людьми.
