Trump

Вообще-то интервью всегда беру я, как можно убедиться здесь: http://forum.bakililar.az/index.php?showtopic=15352 Но не отказался бы, чтобы и меня хоть раз проинтервьюировали

Ищу зарплату. Работу не предлагать.

Чем больше узнаю людей, тем больше люблю животных. Пойдет?

Эпиграф выпуска: - Я его вызову на дуэль. - Чудно! Могу вам отрекомендовать моего хорошего знакомого. Знает дуэльный кодекс наизусть и обладает двумя вениками, вполне пригодными для борьбы не на жизнь, а на смерть. В секунданты можно взять Иванопуло и соседа справа. Он бывший почетный гражданин города Кологрива и до сих пор кичится этим титулом. А то можно устроить дуэль на мясорубках - это элегантнее. Каждое ранение безусловно смертельно. Пораженный противник механически превращается в котлету. Вас это устраивает, предводитель? Илья Ильф и Евгений Петров, Двенадцать стульев На днях богатая история армяно-азербайджанского информационного фронта пополнилась очередной красочной страницей. Впервые на линии фронта едва не состоялась дуэль между бойцами противоборствующих сторон, причем разного пола. Боец азербайджанских информационных войск V Baku бросил столь не обычный в современных условиях вызов бойцу с армянской стороны TMQ. Данное мероприятие не состоялось лишь по причине неявки в назначенное время и место инициатора дуэли. Последний объяснил свое поведение тем, что договореность о времени и месте статисфакции была им неправильно понята, а так же разницей в показаниях войсковых хронометров. Необходимо отметить, что данное объяснение не удовлетворило TMQ, несмотря на то, что было подкреплено многочисленными свидетельствами секундантов V Baku. Результатом этого стал разгоревшийся между дуэлянтами и их секундантами скандал, в ходе которого V Baku пригрозил своим уходом в отставку с информационного фронта в том случае, если его будут продолжать обвинять в неджентльменском поведении. http://www.-/forum/index.php?showtopic=1358

Эпиграф выпуска: - Лом сказал мне, что вы хорошо разбираетесь в картах. - О-о-о, карты - мой хлеб. Но только... игральные. м\ф "Приключения капитана Врунгеля", реж. Д. Черкасский - Не обязательно всюду быть, - кричал Ляпис, - Пушкин писал турецкие стихи и никогда не был в Турции. - О, да, Эрзерум ведь находится в Тульской губернии. Илья Ильф и Евгений Петров, Двенадцать стульев Совместная армяно-азербайджанская комиссия по вопросам картографии начала свою работу на линии информационного фронта. Причиной создания комиссии стали неодократные обращения бойцов к командованию информационными войсками с обеих противорборствующих сторон. Суть этих обращений сводилась к тому, что из-за разночтений в картах местности ведение боевых действий крайне затруднено. В связи с этим, по договоренности между противоборствующими сторонами, было принято решение унифицировать используемые на информационном фронте карты и привести их к единому стандарту. Как удалось выяснить фронтовому листку, работа комиссии с самого начала столкнулась с серьезными проблемами, связанными прежде всего с тем, что существенные разночтения наблюдаются не только между картами армянских и азербайджанских информационных войск, но и между картами, использующимися различными подразделениями в составе каждой из армий. Как сообщили нам в комиссии, ее работа была практически парализована, едва начавшись. В настоящее время, вместо выработки унифицированного варианта карт, она занимается бурным обсуждением карты, представленной на ее рассмотрение пилотом стратегического бомбардировщика Бозгурдом. Накал страстей был вызван сразу же высказанными подозрениями в том, что карта нарисована последним от руки, не отражает истинного ландшафта местности и вообще не имеет хождения в информационных войсках. Сам Бозгурд на заседания комиссии допущен не был, но передал свои возражения, воспользовавшись селекторным устройством. Судя по тому, что происходит на заседаниях комиссии в данный момент, можно сделать только один неутешительный вывод: наличием конструктивной работы они пока не отличаются. http://www.-/forum/index.php?showtopic=1343

Колонка редактора Эпиграф выпуска: - ...Но правда всегда торжествует - это мое убеждение. - Радостное совпадение наших убеждений. Юлиан Семенов, Семнадцать мгновений весны Со времени последнего обзора редакционной почты в адрес редакции фронтового листка поступила масса откликов, пожеланий, предложений, претензий и прочих проявлений читательского интереса. К большому сожалению редакции, на данный момент наблюдается дисбаланс в количестве писем, поступающих из армянских и азербайджанских информационных окопов, так как из последних их поступает существенно больше. Тем не менее, мы были и остаемся рады любому письму. Особенно мы рады письмам, в которых дается высокая оценка нашему нелегкому труду фронтовых журналистов, а такие письма приходят с обеих сторон. Именно такие послания мы получили от армянского информационного бойца Fadei и азербайджанского - Sweet Dreamer. Мысли обоих были примерно одинаковы и сводились к тому, что чем раньше необходимость в существовании фронтового листка отпадет, тем лучше будет для всех. При этом, внешний вид корреспонденции красноречиво указывал на то, в каких непростых боевых условиях авторам указанных писем приходится читать наше издание. Письма были грязными, обгоревшими и пробитыми пулями в нескольких местах. Очевидно, в аналогичных условиях им приходится и читать наши репортажи. Этот вывод мы сделали из того, что Fadei до неузнаваемости исказил имя нашего специального корреспондента, видимо плохо читаемое на обгоревшей бумаге фронтового листка. Очень приятно было получить послание от бойца Fireland. Постоянные читатели нашего издания помнят, насколько не просто складывались отношения редакции с ней. На этот раз она написала, что повсюду спорит с недоброжелателями издания, пропагандирует его и под впечатлением от наших репортажей даже стала подвержена несвойственной для фронтовых условий сентиментальности, которая выражается в ношении с собой портрета кота Леопольда с его знаменитым слоганом: "Ребята, давайте жить дружно!" Место небезызвестного бойца-пулеметчика Гыпчага во главе списка самых активных читателей фронтового листка в отсутствие последнего занял attilla. Он периодически пишет в адрес редакции письма весьма противоречивого содержания. Так в одном из писем он благодарит редакцию за внимание, постоянно уделяемое нуждам и заботам простых бойцов, а в другом высказывает свою озабоченность увеличением процента публикаций под рубрикой "Литературные страницы". Пользуясь случаем, спешим заверить, что данные материалы по-прежнему не превышают 10% от общего объема публикуемых фронтовым листком репортажей. И этот процент мы не считаем чрезмерно большим. Более того, мы считаем его даже не вполне достаточным, учитывая сложившееся у редакции мнение, согласно которому многие события на информационном фронте могут быть гораздо лучше проиллюстрированы классиками мировой литературы, нежели нашими репортажами. Благодарный отклик на свои публикации мы получили и от военного врача азербайджанских информационных войск Scalpel, который недавно стал героем одной из них. Напомним, что в материале шла речь об инициативе военного врача по добровольному представлению на всеобщее обозрение ксерокопий документов информационных бойцов с обеих сторон. Несмотря на неудачный исход акции, Scalpel, по всей видимости, действительно продолжает переживать по этому поводу. В своем письме он призвал редакцию присоединиться к его инициативе в качестве наглядного примера для бойцов, опошливших его начинание. И, наконец, письмо, которое хочется отметить особо. Читатели различных печатных изданий давно привыкли к стандартной фразе, которая содержится в любом из них: "Мнение авторов материалов и редакции могут не совпадать". Так как бойцов, формирующих своими действиями и посланиями публикации фронтового листка, мы по праву считаем соавторами наших репортажей, то вполне естественно, что наши с ними мнения могут не совпадать, причем это утверждение верно для подавляющего большинства случаев. Но письмо, которое мы хотим частично процитировать, является эталоном совпадения нашего мнения с мнением бойца, его написавшенго, а именно Муссона, уже известного нашим читателям по одному из прошлых выпусков издания. Из письма Муссона в редакцию: "Я ДАВНО ТАК НЕ СМЕЯЛСЯ. КОГДА ТУПОЙ СЧИТАЕТ СЕБЯ УМНЫМ ТОЖЕ СМЕШНО!" В этом мы с Вами абсолютно, безоговорочно, целиком и полностью согласны, господин Муссон! Необходимо отметить, что коллектив редакции в результате прочтения письма был настолько растроган, что немедленно сформулировал идею о необходимости вручения господину Муссону благодарственного подарка. Господин Муссон, Вам, как и любому читателю фронтового листка, хорошо известно, что издание распространяется на информационном фронте бесплатно, так как редакция не считает возможным с любой точки зрения делать деньги на крови. Поэтому мы не можем вручить Вам льготной подписки. Но мы можем несколько иначе проявить свою признательность - отныне и все время существования издания, его выпуски будут доставляться Вам нашими фронтовыми почтальонами в первую очередь.

Эпиграф выпуска: - Кто там у них? - Да подозрительный какой-то, - ответила на его вопрос бабка. - Я сейчас оттуда - сидят с ним оба в обнимку, а господин вахмистр гладит его по голове и приговаривает: "Золотце ты мое, головушка ты моя славянская, шпиончик ты мой ненаглядный!.." Ярослав Гашек, Похождения бравого солдата Швейка Как сообщают пресс-службы информационных войск, в свзяи с растущим ожесточением на линии информационного фронта, у командования с обеих сторон возрастают опасения по поводу возможной взаимной активизации разведывательных и диверсионных действий. Именно поэтому в войсках вводятся особые подразделения, создаваемые по образу и подобию СМЕРШ. Тем не менее, в настоящее время эти подразделения не могут похвастаться ощутимыми успехами в своей деятельности. Так недавно лишь по счастливой случайности скорой расправы по законам военного времени удалось избежать бойцу азербайджанских инормационных войск Муссону. Последний был задержан бойцами соответствующего подразделения в тот момент, когда раздавал сослуживцам листовки антиазербайджанского содержания. Как удалось выяснить впоследствии, подозрения вызвали и личные документы Муссона, обнаруженные при нем. Они были составлены на ломанном азербайджанском языке, причем даже запись в графе "национальность" была исковеркана. Так как в настоящий момент инцидент считается исчерпанным, протокол допроса Муссона не засекречен и даже был любезно предоставлен для публикации во фронтовом листке. Из протокола допроса Муссона: Следователь: Откуда вы взяли провокационные листовки, обнаруженные при вас? Муссон: Я принес их с территории, контролируемой армянскими информационными войсками. Следователь: Как вы там очутились? Муссон: Дело в том, что я люблю прогуливаться в тех местах. Я любил там гулять еще до войны, а сейчас воспоминания влекут меня туда с непреодолимой силой. Помню, как однажды... Следователь: Ваши воспоминания никого не интересуют. Каким именно образом вы получили листовки? Муссон: Пачка листовок просто лежала под деревом. Я подумал, что из них получились бы неплохие самокрутки и подобрал. Следователь: Мне кажется, что вы пытаетесь ввести следствие в заблуждение. Если вы собирались использовать листовки в качестве простой бумаги для самокруток, то почему занялись их раздачей в наших окопах? Муссон: Господин следователь, поверьте, из первой листовки я сделал самокрутку, но пока курил, "от нечего делать" прочитал одну из пачки и заинтересовался тем, что там было написано. Следователь: Но это еще не причина для того, чтобы их распространять! Муссон: Просто написанное меня возмутило до глубины души. Я решил, что это состряпано идеологами вражеской пропаганды и решил ознакомить наших бойцов с ней. Чтобы не поддавались на провокации. Следователь: Допустим, что это так. Но никто не давал вам права решать, с чем знакомить бойцов, а с чем не знакомить. Это будет решать командование фронта. Ясно вам? Муссон: Яснее не бывает, господин следователь. Я больше не буду. Следователь: Честное слово? Муссон: Честное пионерское. Следователь: Что-о-о-о-о-о? Теперь еще и коммунистической пропагандой занимаетесь? Муссон: Я больше не буду. Следователь: Это я уже слышал. Муссон: Я больше не буду. Следователь: Вас заело? Или вы стараетесь уйти от еще более неприятного для вас вопроса, а именно от вопроса о ваших документах? Откуда вы их взяли? Они даже на дешевую подделку никак не "тянут". Они составлены человеком, не владеющим азербайджанским языком! Вам объяснить, как следует называть человека нашей национальности? Муссон: Господин следователь, мне это уже объяснили. Я больше не буду. Вернее, я буду... Следователь: Что? Муссон: ...Правильно называть. Документы действительно подделаны... подделаны мною... Просто хотелось себе внеочередное звание приписать... А с грамотностью у меня не очень... каюсь... больше не буду... Следователь: Это я уже слышал. Муссон: Я больше не буду. Следователь: Хватит! Будете еще говорить "я больше не буду"? Муссон: Я больше не буду... Следователь: В-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-н! К сожалению, скупые строки протокола не позволяют представить картину во всей полноте. Но, как стало известно фронтовому листку, в настоящее время Муссон проходит курс психологической реабелитации после пережитого потрясения. По непроверенным данным, тот же курс, но более ускоренный, прошел и следователь, допрашивавший Муссона. http://forum.hayastan.com/index.php?showtopic=5291 http://forum.bakililar.az/index.php?showtopic=18851 http://forum.bakililar.az/index.php?showtopic=18853

Литературные страницы А.П. Чехов, Психопаты Титулярный советник Семён Алексеич Нянин, служивший когда-то в одном из провинциальных коммерческих судов, и сын его Гриша, отставной поручик — личность бесцветная, живущая на хлебах у папаши и мамаши, сидят в одной из своих маленьких комнаток и обедают. Гриша, по обыкновению, пьёт рюмку за рюмкой и без умолку говорит; папаша, бледный, вечно встревоженный и удивлённый, робко заглядывает в его лицо и замирает от какого-то неопределённого чувства, похожего на страх. — Болгария и Румелия — это одни только цветки,— говорит Гриша, с ожесточением ковыряя вилкой у себя в зубах.— Это что, пустяки, чепуха! А вот ты прочти, что в Греции да в Сербии делается, да какой в Англии разговор идёт! Греция и Сербия поднимутся, Турция тоже... Англия вступится за Турцию. — И Франция не утерпит...— как бы нерешительно замечает Нянин. — Господи, опять о политике начали! — кашляет в соседней комнате жилец Фёдор Фёдорыч.— Хоть бы больного пожалели! — Да, и Франция не утерпит,— соглашается с отцом Гриша, словно не замечая кашля Фёдора Фёдорыча.— Она, брат, ещё не забыла пять миллиардов! Она, брат... эти, брат, французы себе на уме! Того только и ждут, чтоб Бисмарку фернапиксу задать да в табакерку его чемерицы насыпать! А ежели француз поднимется, то немец не станет ждать — коммен зи гер, Иван Андреич, шпрехен зи дейч!.. Хо-хо-хо! За немцами Австрия, потом Венгрия, а там, гляди, и Испания насчёт Каролинских островов... Китай с Тонкином, афганцы... и пошло, и пошло, и пошло! Такое, брат, будет, что и не снилось тебе! Вот попомни моё слово! Только руками разведёшь... Старик Нянин, от природы мнительный, трусливый и забитый, перестаёт есть и ещё больше бледнеет. Гриша тоже перестаёт есть. Отец и сын — оба трусы, малодушны и мистичны; душу обоих наполняет какой-то неопределённый, беспредметный страх, беспорядочно витающий в пространстве и во времени: что-то будет!!. Но что именно будет, где и когда, не знают ни отец, ни сын. Старик обыкновенно предаётся страху безмолвствуя, Гриша же не может без того, чтоб не раздражать себя и отца длинными словоизвержениями; он не успокоится, пока не напугает себя вконец. — Вот ты увидишь! — продолжает он.— Ахнуть не успеешь, как в Европе пойдёт всё шиворот-навыворот. Достанется на орехи! Тебе-то, положим, всё равно, тебе хоть трава не расти, а мне — пожалуйте-с на войну! Мне, впрочем, плевать... с нашим удовольствием. Попугав себя и отца политикой, Гриша начинает толковать про холеру. — Там, брат, не станут разбирать, живой ты или мёртвый, а сейчас тебя на телегу и — айда за город! Лежи там с мертвецами! Некогда будет разбирать, болен ты или уже помер! — Господи! — кашляет за перегородкой Фёдор Фёдорыч.— Мало того, что табаком начадили да сивухой навоняли, так вот хотят ещё разговорами добить! — Чем же, позвольте вас спросить, не нравятся вам наши разговоры? — спрашивает Гриша, возвышая голос. — Не люблю невежества... Уж очень тошно. — Тошно, так и не слушайте... Так-то, брат папаша, быть делам! Разведёшь руками, да поздно будет. А тут ещё в банках воруют, в земствах... Там, слышишь, миллион украли, там сто тысяч, в третьем месте тысячу... каждый день! Того дня нет, чтоб кассир не бегал. — Ну, так что ж? — Как что ж? Проснёшься в одно прекрасное утро, выглянешь в окно, ан ничего нет, всё украдено. Взглянёшь, а по улице бегут кассиры, кассиры, кассиры... Хватишься одеваться, а у тебя штанов нет — украли! Вот тебе и что ж! В конце концов Гриша принимается за процесс Мироновича. — И не думай, не мечтай! — говорит он отцу.— Этот процесс во веки веков не кончится. Приговор, брат, решительно ничего не значит. Какой бы ни был приговор, а темна вода во облацех! Положим, Семёнова виновата... хорошо, пусть, но куда же девать те улики, что против Мироновича? Ежели, допустим, Миронович виноват, то куда ты сунешь Семёнову и Безака? Туман, братец... Всё так бесконечно и туманно, что не удовлетворятся приговором, а без конца будут философствовать... Есть конец света? Есть... А что же за этим концом? Тоже конец... А что же за этим вторым концом? И так далее... Так и в этом процессе... Раз двадцать ещё разбирать будут и то ни к чему не придут, а только туману напустят... Семёнова сейчас созналась, а завтра она опять откажется — знать не знаю, ведать не ведаю. Опять Карабчевский кружить начнёт... Наберёт себе десять помощников и начнёт с ними кружить, кружить, кружить... — То есть как кружить? — Да так: послать за гирей водолазов под Тучков мост! Хорошо, а тут сейчас Ашанин бумагу: не нашли гири! Карабчевский рассердится... Как так не нашли? Это оттого, что у нас настоящих водолазов и хорошего водолазного аппарата нет! Выписать из Англии водолазов, а из Нью-Йорка аппарат! Пока там гирю ищут, стороны экспертов треплют. А эксперты кружат, кружат, кружат. Один с другим не соглашается, друг другу лекции читают... Прокурор не соглашается с Эргардом, а Карабчевский с Сорокиным... и пошло, и пошло! Выписать новых экспертов, позвать из Франции Шарко! Шарко приедет и сейчас: не могу дать заключения, потому что при вскрытии не была осмотрена спинная кость! Вырыть опять Сарру! Потом, братец ты мой, на счёт волос... Чьи были волоса? Не могли же они сами из полу вырасти, а чьи-нибудь да были же! Позвать для экспертизы парикмахеров! И вдруг оказывается, что один волос совсем похож на волос Монбазон! Позвать сюда Монбазон! И пошло, и пошло. Всё завертится, закружится. А тут ещё англичане-водолазы в Неве найдут не одну гирю, а пять. Ежели не Семёнова убила, то настоящий убийца наверное туда десяток гирь бросил. Начнут гири осматривать. Первым делом: где они куплeны? У купца Подскокова! Подать сюда купца! «Г-н Подскоков, кто у вас гири покупал?» — «Не помню».— «В таком случае назовите нам фамилии ваших покупателей!» Подскоков начнёт припоминать да и вспомнит, что ты у него что-то когда-то покупал. Вот, скажет, покупали у меня товар такие-то и такие-то и между прочим титулярный советник Семён Алексеев Нянин! Подать сюда этого титулярного советника Нянина! Пожалуйте-с! Нянин икает, встаёт из-за стола и, бледный, растерянный, нервно семенит по комнате. — Ну, ну...— бормочет он.— Бог знает что! — Да, подать сюда Нянина! Ты пойдёшь, а Карабчевский тебя глазами насквозь, насквозь! «Где, спросит, вы были в ночь под такое-то число?» А у тебя и язык прилип к гортани. Сейчас сличат те волосы с твоими, пошлют за Ивановским, и пожалуйте, г. Нянин, на цугундер! — То... то есть как же? Все знают, что не я убил! Что ты? — Это всё равно! Плевать на то, что не ты убил! Начнут тебя кружить и до того закружат, что ты встанешь на колени и скажешь: я убил! Вот как! — Ну, ну, ну... — Я ведь только к примеру. Мне-то всё равно. Я человек свободный, холостой. Захочу, так завтра же в Америку уеду! Ищи тогда, Карабчевский! Кружи! — Господи! — стонет Фёдор Фёдорыч.— Хоть бы у них глотки пересохли! Черти, да вы замолчите когда-нибудь или нет? Нянин и Гриша умолкают. Обед кончился, и оба они ложатся на свои кровати. Обоих cocёт червь. -------------------------------------------------------------------------------------------- Ярослав Гашек, Похождения бравого солдата Швейка В трактире "У чаши" сидел только один посетитель. Это был агент тайной полиции Бретшнейдер. Трактирщик Паливец мыл посуду, и Бретшнейдер тщетно пытался завязать с ним серьезный разговор. Паливец слыл большим грубияном. Каждое второе слово у него было "задница" или "дерьмо". Но он был весьма начитан и каждому советовал прочесть, что о последнем предмете написал Виктор Гюго, рассказывая о том, как ответила англичанам старая наполеоновская гвардия в битве при Ватерлоо. — Хорошее лето стоит, — завязывал Бретшнейдер серьезный разговор. — А всему этому цена — дерьмо! — ответил Паливец, убирая посуду в шкаф. — Ну и наделали нам в Сараеве делов! — со слабой надеждой промолвил Бретшнейдер. — В каком "Сараеве"? — спросил Паливец. — В нусельском трактире, что ли? Там драки каждый день. Известное дело — Нусле! — В боснийском Сараеве, уважаемый пан трактирщик. Там застрелили эрцгерцога Фердинанда. Что вы на это скажете? — Я в такие дела не лезу. Ну их всех в задницу с такими делами! — вежливо ответил пан Паливец, закуривая трубку. — Нынче вмешиваться в такие дела - того и гляди сломаешь себе шею. Я трактирщик. Ко мне приходят, требуют пива, я наливаю. А какое-то Сараево, политика или там покойный эрцгерцог — нас это не касается. Не про нас это писано. Это Панкрацем пахнет. Бретшнейдер умолк и разочарованно оглядел пустой трактир. — А когда-то здесь висел портрет государя императора, — помолчав, опять заговорил он. — Как раз на том месте, где теперь зеркало. — Вы справедливо изволили заметить, - ответил пан Паливец, — висел когда-то. Да только гадили на него мухи, так я убрал его на чердак. Знаете, еще позволит себе кто-нибудь на этот счет замечание, и посыплются неприятности. На кой черт мне это надо? — В этом Сараеве, должно быть, скверное дело было? Как вы полагаете, уважаемый?.. На этот прямо поставленный коварный вопрос пан Паливец ответил чрезвычайно осторожно: — Да, в это время в Боснии и Герцеговине страшная жара. Когда я там служил, мы нашему обер-лейтенанту то и дело лед к голове прикладывали. — В каком полку вы служили, уважаемый? — Я таких пустяков не помню, никогда не интересовался подобной мерзостью, — ответил пан Паливец. — На этот счет я не любопытен. Излишнее любопытство вредит. Тайный агент Бретшнейдер окончательно умолк, и его нахмуренное лицо повеселело только с приходом Швейка, который, войдя в трактир, заказал себе черного пива, заметив при этом: — В Вене сегодня тоже траур. Глаза Бретшнейдера загорелись надеждой, и он быстро проговорил: — В Конопиште вывешено десять черных флагов. — Нет, их должно быть двенадцать, — сказал Швейк, отпив из кружки. — Почему вы думаете, что двенадцать? — спросил Бретшнейдер... — Для ровного счета — дюжина. Так считать легче, да на дюжину и дешевле выходит, — ответил Швейк. Воцарилась тишина, которую нарушил сам Швейк, вздохнув: — Так, значит, приказал долго жить, царство ему небесное! Не дождался даже, пока будет императором. Когда я служил на военной службе, один генерал упал с лошади и расшибся. Хотели ему помочь, посадить на коня, посмотрели, а он уже готов — мертвый. А ведь метил в фельдмаршалы. На смотру это с ним случилось. Эти смотры никогда до добра не доводят. В Сараеве небось тоже был какой-нибудь смотр. Помню, как-то на смотру у меня на мундире не хватило двадцати пуговиц, и за это меня посадили на четырнадцать дней в одиночку. И два дня я, как Лазарь, лежал связанный "козлом". На военной службе должна быть дисциплина — без нее никто бы и пальцем для дела не пошевельнул. Наш обер-лейтенант Маковец всегда говорил: "Дисциплина, болваны, необходима. Не будь дисциплины, вы бы, как обезьяны, по деревьям лазили. Военная служба из вас, дураки безмозглые, людей сделает!" Ну, разве это не так? Вообразите себе сквер, скажем, на Карловой площади, и на каждом дереве сидит по одному солдату без всякой дисциплины. Это меня ужасно пугает. — Все это сербы наделали, в Сараеве-то, — старался направить разговор Бретшнейдер. — Ошибаетесь, — ответил Швейк. — Это все турки натворили. Из-за Боснии и Герцеговины. И Швейк изложил свой взгляд на внешнюю политику Австрии на Балканах: турки проиграли в тысяча девятьсот двенадцатом году войну с Сербией, Болгарией и Грецией; они хотели, чтобы Австрия им помогала, а когда этот номер у них не прошел — застрелили Фердинанда. — Ты турок любишь? — обратился Швейк к трактирщику Паливцу. - Этих нехристей? Ведь нет? — Посетитель как посетитель, — сказал Паливец, хоть бы и турок. Нам, трактирщикам, до политики никакого дела нет. Заплати за пиво, сиди себе в трактире и болтай что в голову взбредет — вот мое правило. Кто бы ни прикончил нашего Фердинанда, серб или турок, католик или магометанин, анархист или младочех, — мне все равно. — Хорошо, уважаемый, — промолвил Бретшнейдер, опять начиная терять надежду, что кто-нибудь из двух попадется. — Но сознайтесь, что это большая потеря для Австрии. Вместо трактирщика ответил Швейк: — Конечно, потеря, спору нет. Ужасная потеря. Фердинанда не заменишь каким-нибудь болваном. Но он должен был быть потолще. — Что вы хотите этим сказать? — оживился Бретшнейдер. — Что хочу сказать? — с охотой ответил Швейк. — Вот что. Если бы он был толще, то его уж давно бы хватил кондрашка, еще когда он в Конопиште гонялся за старухами, которые у него в имении собирали хворост и грибы. Будь он толще, ему бы не пришлось умереть такой позорной смертью. Ведь подумать только — дядя государя императора, а его пристрелили! Это же позор, об этом трубят все газеты! Несколько лет назад у нас в Будейовицах на базаре случилась небольшая ссора: проткнули там одного торговца скотом, некоего Бржетислава Людвика. А у него был сын Богуслав, — так тот, бывало, куда ни придет продавать поросят, никто у него ничего не покупает. Каждый, бывало, говорил себе: "Это сын того, которого проткнули на базаре. Тоже небось порядочный жулик!" В конце концов довели парня до того, что он прыгнул в Крумлове с моста во Влтаву, потом пришлось его оттуда вытаскивать, пришлось воскрешать, воду из него выкачивать... И все же он помер на руках у доктора, после того как тот ему впрыснул чего-то. — Странное, однако, сравнение, - многозначительно произнес Бретшнейдер. — Сначала говорите о Фердинанде, а потом о торговце скотом. — А какое тут сравнение, — возразил Швейк. — Боже сохрани, чтобы я вздумал кого-нибудь с кем-нибудь сравнивать! Вон пан Паливец меня знает, верно ведь, что я никогда никого ни с кем не сравнивал? Я бы только не хотел быть в шкуре вдовы эрцгерцога. Что ей теперь делать? Дети осиротели, имение в Конопиште без хозяина. Выходить за второго эрцгерцога? Что толку? Поедет опять с ним в Сараево и второй раз овдовеет... Вот, например, в Зливе, близ Глубокой, несколько лет тому назад жил один лесник с этакой безобразной фамилией — Пиндюр. Застрелили его браконьеры, и осталась после него вдова с двумя детьми. Через год она вышла замуж опять за лесника, Пепика Шалловица из Мыловар, ну и того тоже как-то раз прихлопнули. Вышла она в третий раз опять за лесника и говорит: "Бог троицу любит. Если уж теперь не повезет, не знаю, что и делать". Понятно, и этого застрелили, а у нее уже от этих лесников круглым счетом было шестеро детей. Пошла она в канцелярию самого князя, в Глубокую, и плакалась там, какое с этими лесниками приняла мучение. Тогда ей порекомендовали выйти за Яреша, сторожа с Ражицкой запруды. И — что бы вы думали? — его тоже утопили во время рыбной ловли! И от него она тоже прижила двух детей. Потом она вышла замуж за коновала из Воднян, а тот как-то ночью стукнул ее топором и добровольно сам о себе заявил. Когда его потом при окружном суде в Писеке вешали, он укусил священника за нос и заявил, что вообще ни о чем не сожалеет, да сказал еще что-то очень скверное про государя императора. — А вы не знаете, что он про него сказал? — голосом, полным надежды, спросил Бретшнейдер. — Этого я вам сказать не могу, этого еще никто не осмелился повторить. Но, говорят, его слова были такие ужасные, что один судейский чиновник, который присутствовал там, с ума спятил, и его еще до сих пор держат в изоляции, чтобы ничего не вышло наружу. Это не было обычное оскорбление государя императора, какие спьяна делаются. — А какие оскорбления государю императору делаются спьяна? - спросил Бретшнейдер. — Прошу вас, господа, перемените тему, — вмешался трактирщик Паливец. — Я, знаете, этого не люблю. Сбрехнут какую-нибудь ерунду, а потом человеку неприятности. — Какие оскорбления наносятся государю императору спьяна? — переспросил Швейк. — Всякие. Напейтесь, велите сыграть вам австрийский гимн, и сами увидите, сколько наговорите. Столько насочините о государе императоре, что, если бы лишь половина была правда, хватило бы ему позору на всю жизнь. А он, старик, по правде сказать, этого не заслужил. Примите во внимание: сына Рудольфа он потерял во цвете лет, полного сил, жену Елизавету у него проткнули напильником, потом не стало его брата Яна Орта, а брата — мексиканского императора — в какой-то крепости поставили к стенке. А теперь на старости лет у него дядю подстрелили. Нужно железные нервы иметь. И после всего этого какой-нибудь забулдыга вспомнит о нем и начнет поносить. Если теперь что-нибудь разразится, пойду добровольцем и буду служить государю императору до последней капли крови! — Швейк основательно хлебнул пива и продолжал: — Вы думаете, что государь император все это так оставит? Плохо вы его знаете. Война с турками непременно должна быть. "Убили моего дядю, так вот вам по морде!" Война будет, это как пить дать. Сербия и Россия в этой войне нам помогут. Будет драка! В момент своего пророчества Швейк был прекрасен. Его добродушное лицо вдохновенно сияло, как полная луна. Все у него выходило просто и ясно. — Может статься, — продолжал он рисовать будущее Австрии, — что на нас в случае войны с Турцией нападут немцы. Ведь немцы с турками заодно. Это такие мерзавцы, других таких в мире не сыщешь. Но мы можем заключить союз с Францией, которая с семьдесят первого года точит зубы на Германию, и все пойдет как по маслу. Война будет, больше я вам не скажу ничего. Бретшнейдер встал и торжественно произнес: — Больше вам говорить и не надо. Пройдемте со мною на пару слов в коридор. Швейк вышел за агентом тайной полиции в коридор, где его ждал небольшой сюрприз: собутыльник показал ему орла и заявил, что Швейк арестован и он немедленно отведет его в полицию. Швейк пытался объяснить, что тут, по-видимому, вышла ошибка, так как он совершенно невинен и не обмолвился ни единым словом, которое могло бы кого-нибудь оскорбить. Но Бретшнейдер на это заявил, что Швейк совершил несколько преступлений, среди которых имела место и государственная измена. http://forum.hayastan.com/index.php?showtopic=7439 http://forum.hayastan.com/index.php?showtopic=7412 http://www.-/forum/index.php?showtopic=772 http://www.-/forum/index.php?showtopic=765 http://www.-/forum/index.php?showtopic=604

Эпиграф выпуска: - Василий Иванович, танк лезет! - Возьми вон гранату на печке. Ступай! Через полчаса Петька возвращается. Василий Иванович спрашивает: - Ну как, готов танк? - Готов! - Молодец! А гранату на место положь. Анекдот "про Чапаева" В распоряжение редакции фронтового листка попал секретный доклад главного интенданта азербайджанских информационных войск 4.eva, в котором сформулированы его взгляды на проблемы снабжения боевых позиций боеприпасами. Согласно докладу, боеприпасы поступают в азербайджанские информационные окопы в достаточном количестве и в необходимые сроки, но расходуются не экономно, что и является причиной некоторых перебоев в снабжении ими информационных войск. В своем докладе 4.ev указывает на тот факт, что масса боеприпасов расстерливается беспорядочно и, в связи с этим, не достигает цели. Кроме того, по мысли автора документа, очень негативно на обеспечении информационных войск боеприпасами сказывается страсть некоторых бойцов к устраиванию на позициях салютов и фейрверков. Данные мероприятия охарактеризованы главным интендантом как излишние для информационного фронта, тем более, что для их проведения бойцами используется порох, извлеченный из снарядов и патронов, которые после этого, естественно, уже не могут быть использованы по прямому назначению. По мнению 4.eva, подобное отношение к боеприпасам может привести к крайне нежелательным последствиям для боеспособности информационных войск в целом. http://forum.bakililar.az/index.php?showtopic=18715

Литературные страницы Аркадий и Борис Стругацкие, Трудно быть Богом В сводчатых коридорах через каждые десять шагов торчал из ржавого гнезда в стене смердящий факел. Под каждым факелом в нише, похожей на пещеру, чернела дверца с зарешеченным окошечком. Это были входы в тюремные помещения, закрытые снаружи тяжелыми железными засовами. В коридорах было полно народу. Толкались, бегали, кричали, командовали... Скрипели засовы, хлопали двери, кого-то били, и он вопил, кого-то волокли, и он упирался, кого-то заталкивали в камеру, и без того набитую до отказа, кого-то пытались из камеры вытянуть и никак не могли, он истошно кричал: "Не я, не я!" - и цеплялся за соседей. Лица встречных монахов были деловиты до ожесточенности. Каждый спешил, каждый творил государственной важности дела. Румата, пытаясь разобраться, что к чему, неторопливо проходил коридор за коридором, спускаясь все ниже и ниже. В нижних этажах было поспокойнее. Здесь, судя по разговорам, экзаменовались выпускники Патриотической школы. Полуголые грудастые недоросли в кожаных передниках стояли кучками у дверей пыточных камер, листали засаленные руководства и время от времени подходили пить воду к большому баку с кружкой на цепи. Из камер доносились ужасные крики, звуки ударов, густо тянуло горелым. И разговоры, разговоры!.. - У костоломки есть такой винт сверху, так он сломался. А я виноват? Он меня выпер. "Дубина, - говорит, - стоеросовая, получи, - говорит, - пять по мягкому и опять приходи..." - А вот узнать бы, кто сечет, может, наш же брат студент и сечет. Так договориться заранее, грошей по пять с носу собрать и сунуть... - Когда жиру много, накалять зубец не след, все одно в жиру остынет. Ты щипчики возьми и сало слегка отдери... - Так ведь поножи господа бога для ног, они пошире будут и на клиньях, а перчатки великомученицы - на винтах, это для руки специально, понял? - Смехота, братья! Захожу, гляжу - в цепях-то кто? Фика Рыжий, мясник с нашей улицы, уши мне все пьяный рвал. Ну, держись, думаю, уж порадуюсь я... - А Пэкора Губу как с утра монахи уволокли, так и не вернулся. И на экзамен не пришел. - Эх, мне бы мясокрутку применить, а я его сдуру ломиком по бокам, ну, сломал ребро. Тут отец Кин меня за виски, сапогом под копчик, да так точно, братья, скажу вам - света я невзвидел, до се больно. "Ты что, - говорит, - мне матерьял портишь?" Смотрите, смотрите, друзья мои, думал Румата, медленно поворачивая голову из стороны в сторону. Это не теория. Этого никто из людей еще не видел. Смотрите, слушайте, кинографируйте... и цените, и любите, черт вас возьми, свое время, и поклонитесь памяти тех, кто прошел через это! Вглядывайтесь в эти морды, молодые, тупые, равнодушные, привычные ко всякому зверству, да не воротите нос, ваши собственные предки были не лучше... http://www.-/forum/index.php?showtopic=1226 http://forum.hayastan.com/index.php?showtopic=7366

Эпиграф выпуска: - Гюльчатай, открой личико! к\ф "Белое солнце пустыни", реж. В. Мотыль Выдвижение все большего количества инициатив, рассчитанных на участие в них обеих противоборствующих сторон, наблюдается в последнее время на линии информационного фронта. Об этих предложениях и их авторах фронтовой листок уже неоднократно писал на своих страницах. Не так давно с очередной интересной инициативой выступил военный врач азербайджанских информационных войск Scalpel, который предложил бойцам в добровольном порядке представить на всеобщее обозрение ксерокопии документов, удостоверяющих их личность. В ходе эксклюзивного интервью, которое Scalpel дал фронтовому листку, он выразил сожаление, что осуществление данного проекта не увенчалось успехом и пояснил его суть. Редакция: Господин Scalpel, чего Вы ожидали от реализации своего фронтового проекта? Scalpel: Прежде всего я ожидал понимания того, как именно он должен быть реализован. Иными словами, я хотел бы, чтобы на информационном фронте появилась возможность свободно ознакомиться с информацией о возрасте, послужном списке, роде занятий и с другими сведениями о любом бойце, в том числе и с противоборствующей стороны. Для этого было необходимо собрать на нейтральной полосе архив из копий их реальных документов. Однако, сделать этого не удалось. Редакция: А в чем Вы видите такую необходимость? Scalpel: Как военный врач, я лучше чем кто бы то ни было знаю, что для успешного ведения боевых действий очень важно психологическое состояние бойцов. Но это - единственное, в чем я согласен с классической военной психологией. Она говорит о том, что человеку психологически легче стрелять в абстрактного, обезличенного врага, просто солдата в форме войск противоборствующей стороны. Я же считаю, и это мое ноу-хау, что определенная персонификация противника не только не вредна, но и полезна для создания благоприятного психологического климата в информационных окопах. Редакция: Почему же Ваша идея не получила поддержки со стороны бойцов информационного фронта? Scalpel: По тем причинам, о которых я уже упомянул. Может быть, поддержка и имела место, но понимание механизма реализации моей инициативы отсутствовало. Поэтому даже несмотря на то, что я, как любой здравомыслящий инициатор, начал претворение в жизнь своего предложения именно с себя, вывесив ксерокопии своих документов на нейтральной полосе, я и остался единственным, кто это сделал. Редакция: Но мы наблюдали на смонтированной Вами доске объявлений, где должны были быть вывешены ксерокопии, множество документов. Scalpel: Совершенно верно. Но это не те документы, которые я предполагал там увидеть. Собственно говоря, это вообще не документы, а в большинстве своем - продукт творчества информационных бойцов. Они стали приносить и вывешивать на доске карикатуры, юморески собственного сочинения и т.д. Например, небезызвестный на информационном фронте армянский информационный боец Gentle Giant принес "чистосердечное признание", в котором описаны вещи настолько ужасные, что в них невозможно поверить. Бойцы с азербайджанской стороны стали вешать на доску фотографии и рисунки тех видов вооружений, с которыми им приходится иметь дело. Более-менее серьезно к акции отнесся пилот стратегического бомбардировщика Бозгурд. Он вывесил хоть что-то отдаленно напоминающее копию удостоверения личности. Хотя и зедсь не обошлось без извращения моей инициативы. Редакция: Что Вы имеете ввиду? Scalpel: Бозгурд заретушировал свою фотографию и сделал приписку, согласно которой он не может открыто показывать свое лицо, так как лик его настолько страшен, что он опасается за здоровье бойцов противоборствующей стороны в случае, если они его увидят. Одним словом, несмотря на то, что провести акцию в задуманном мною виде не удалось, я уверен, что со временем она все-таки будет реализована. Редакция: Благодарим Вас за интервью. http://forum.bakililar.az/index.php?showtopic=18234

Эпиграф выпуска: - Я, на планету, где не знают, кто перед кем должен приседать?!... Чушь! Давай гравицапу и делай, что хошь... - Дядя Уэф, дядя Би, вас там так встретят... - Нет, генацвали, когда у общества нет цветовой дифференциации штанов, то нет цели. ---------------------------------------------------------------------------------------------- - Что такое "пацак"? Раса? Нация? - Ты что, дальтоник? Зеленый от оранжевого отличить не можешь? к\ф "Кин-дза-дза", реж. Г. Данелия На днях военное руководство одного из участков информационного фронта выступило с неожиданным предложением. Его суть сводится к тому, что бойцы с противоборствующей стороны должны пройти специальную процедуру окраски лиц и других открытых участков тела с помощью специальных несмываемых красок, наподобие красящих составов, используемых в борьбе с террористами, вымогателями и другими представителями криминалитета. По мнению автора предложения Editor, окраске должны подвергнуься не только бойцы, принимающие активное участие в боевых действиях, но и военнопленные, мирное население, а также парламентеры. Причем окраска должна быть унифицированной и указывать на национальную принадлежность окрашенного. Как заявил Editor, это с одной стороны существенно упростило бы выполнение боевых задач, а с другой - позволило бы окрашенным "гордо продемонстрировать свою национальную принадлежность". Editor так же сообщил, что не намерен добиваться реализации своего предложения любой ценой и хотел бы, чтобы оно было принято сторонами в сугубо добровольном порядке. Для этого на линии информационного фронта уже создана согласительная комиссия, которая должна определить соответствующие цвета. По словам Editora, комиссия активно включилась в работу и выдвигает очень интересные инициативы, призванные творчески развить первоначальное предложение. К примеру, член комиссии Winter предложил подвергнуть специальной окраске так же и лиц, подозреваемых в неблагонадежности. http://www.-/forum/index.php?showtopic=1156

В своих прошлых выпусках фронтовой листок уже писал о событиях, связанных с инициативой армянского бойца информационного фронта TMQ. Напомним, что последняя выступила с предложением о создании совместной армяно-азербайджанской комиссии по контролю за применением запрещенного информационного оружия, что в результате вылилось в кровопролитное сражение с массовым применением именно таких видов вооружения. Побоище, по мнению наблюдателей, было спровоцировано противниками проекта. Мы также сообщали, что после этого сама TMQ подала в отставку с информационного фронта. Недавно эти события получили неожиданное продолжение. С просьбой о возвращении TMQ в ряды армянской информационной армии к ней обратились бойцы с противоборствующей стороны. Копия петиции, подписанной азербайджанскими бойцами, оказалась и в распоряжении редакции. В ней, в частности говорится: "Мы просим Вас вернуться на информационный фронт, понимая кажущуюся парадоксальность такой просьбы. Но на самом деле она вполне понятна и естественна. Даже на войне люди не должны превращаться в животных. Стреляя в своего противника, они должны относится к нему с должным уважением. На сегодняшнем информационном фронте такое явление в большом дефиците. И в Ваших, и в наших окопах сидит совсем немного солдат, на могилу которых уничтоживший их противник может положить цветы после того, как они падут на поле брани. Вы - одна из них. Стреляя в кого-то из нас, Вы всегда старались, чтобы раны были менее болезненными, а переход в мир иной - более легким. И уж, конечно, Вы никогда не стремились попасть своей пулей ниже пояса, что для мужчины гораздо хуже смерти, так как смерть на поле боя - это посмертный почет, а такое ранение - пожизненное страдание. В то же время и нам было особенно приятно рассматривать Вас через прицел стрелкового оружия, так как поразить такую цель считается в наших окопах вершиной военного искусства." В телефонном разговоре с редакцией фронтового листка TMQ подтвердила подлинность процитированного документа. Она также сообщила, что получила соответствующую корреспонденцию не только из азербайджанских информационных окопов, но и от лиц, спровоцировавших трагические события, послужившие причиной ее решения об отставке. Она заявила, что по определенным причинам не может разглашать имена этих лиц, но их извинения были ею приняты, после чего она незамедлительно вернулась на информационный фронт. http://www.-/forum/index.php?showtopic=1135

Как же? Вы не поняли кому был посвящен отрывок? Стыдно не знать классику. Литературные страницы Михаил Булгаков, Мастер и Маргарита ...В саду было тихо. Но, выйдя из-под колоннады на заливаемую солнцем верхнюю площадь сада с пальмами на чудовищных слоновых ногах, площадь, с которой перед прокуратором развернулся весь ненавистный ему Ершалаим с висячими мостами, крепостями и — самое главное — с не поддающейся никакому описанию глыбой мрамора с золотою драконовой чешуею вместо крыши — храмом Ершалаимским, — острым слухом уловил прокуратор далеко и внизу, там, где каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от городской площади, низкое ворчание, над которым взмывали по временам слабенькие, тонкие не то стоны, не то крики. Прокуратор понял, что там, на площади, уже собралась несметная толпа взволнованных последними беспорядками жителей Ершалаима, что эта толпа в нетерпении ожидает вынесения приговора и что в ней кричат беспокойные продавцы воды. Прокуратор начал с того, что пригласил первосвященника на балкон, с тем чтобы укрыться от безжалостного зноя, но Каифа вежливо извинился и объяснил, что сделать этого не может в канун праздника. Пилат накинул капюшон на свою чуть лысеющую голову и начал разговор. Разговор этот шел по-гречески. Пилат сказал, что он разобрал дело Иешуа Га-Ноцри и утвердил смертный приговор. Таким образом, к смертной казни, которая должна совершиться сегодня, приговорены трое разбойников: Дисмас, Гестас, Вар-равван и, кроме того, этот Иешуа Га-Ноцри. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римскою властью, числятся за прокуратором, и, следовательно, о них здесь речь идти не будет. Последние же, Вар-равван и Га-Ноцри, схвачены местной властью и осуждены Синедрионом. Согласно закону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нужно будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника Пасхи. Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен освободить Синедрион: Вар-раввана или Га-Ноцри? Каифа склонил голову в знак того, что вопрос ему ясен, и ответил: — Синедрион просит отпустить Вар-раввана. Прокуратор хорошо знал, что именно так ему ответит первосвященник, но задача его заключалась в том, чтобы показать, что такой ответ вызывает его изумление. Пилат это и сделал с большим искусством. Брови на надменном лице поднялись, прокуратор прямо в глаза поглядел первосвященнику с изумлением. — Признаюсь, этот ответ меня поразил, — мягко заговорил прокуратор, — боюсь, нет ли здесь недоразумения. Пилат объяснился. Римская власть ничуть не покушается на право духовной местной власти, первосвященнику это хорошо известно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки римская власть, конечно, заинтересована. В самом деле: преступления Вар-раввана и Га-Ноцри совершенно не сравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Ершалаиме и других некоторых местах, то первый отягощен гораздо значительнее. Мало того, что он позволил себе прямые призывы к мятежу, но он еще убил стража при попытке брать его. Вар-равван несравненно опаснее, нежели Га-Ноцри. В силу всего изложенного прокуратор просит первосвященника пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является Га-Ноцри. Итак?.. Каифа сказал тихим, но твердым голосом, что Синедрион внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает, что намерен освободить Вар-раввана. — Как? Даже после моего ходатайства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз. — И в третий раз сообщаю, что мы освобождаем Вар-раввана, — тихо сказал Каифа. Все было кончено, и говорить более было не о чем. Га-Ноцри уходил навсегда, и страшные, злые боли прокуратора некому излечить; от них нет средства, кроме смерти. Но не эта мысль поразила сейчас Пилата. Все та же непонятная тоска, что уже приходила на балконе, пронизала все его существо. Он тотчас постарался ее объяснить, и объяснение было странное: показалось смутно прокуратору, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть, чего-то не дослушал. Пилат прогнал эту мысль, и она улетела в одно мгновение, как и прилетела. Она улетела, а тоска осталась необъясненной, ибо не могла же ее объяснить мелькнувшая как молния и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: «Бессмертие... пришло бессмертие...» Чье бессмертие пришло? Этого не понял прокуратор, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть на солнцепеке. — Хорошо, — сказал Пилат, — да будет так. Тут он оглянулся, окинул взором видимый ему мир и удивился происшедшей перемене. Пропал отягощенный розами куст, пропали кипарисы, окаймляющие верхнюю террасу, и гранатовое дерево, и белая статуя в зелени, да и сама зелень. Поплыла вместо этого всего какая-то багровая гуща, в ней закачались водоросли и двинулись куда-то, а вместе с ними двинулся и сам Пилат. Теперь его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия. — Тесно мне, — вымолвил Пилат, — тесно мне! Он холодною влажной рукой рванул пряжку с ворота плаща, и та упала на песок. — Сегодня душно, где-то идет гроза, — отозвался Каифа, не сводя глаз с покрасневшего лица прокуратора и предвидя все муки, которые еще предстоят. «О, какой страшный месяц нисан в этом году!» — Нет, — сказал Пилат, — это не оттого, что душно, а тесно мне стало с тобой, Каифа. — И, сузив глаза, Пилат улыбнулся и добавил: — Побереги себя, первосвященник. Темные глаза первосвященника блеснули, и, не хуже, чем ранее прокуратор, он выразил на своем лице удивление. — Что слышу я, прокуратор? — гордо и спокойно ответил Каифа. — Ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, утвержденного тобою самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что римский прокуратор выбирает слова, прежде чем что-нибудь сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон? Пилат мертвыми глазами поглядел на первосвященника и, оскалившись, изобразил улыбку. — Что ты, первосвященник! Кто же может услышать нас сейчас здесь? Разве я похож на юного бродячего юродивого, которого сегодня казнят? Мальчик ли я, Каифа? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что мышь не проникнет ни в какую щель! Да не только мышь, не проникнет даже этот, как его... из города Кириафа. Кстати, ты знаешь такого, первосвященник? Да... если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы себя, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему, — и Пилат указал вдаль направо, туда, где в высоте пылал храм, — это я тебе говорю — Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье! — Знаю, знаю! — бесстрашно ответил чернобородый Каифа, и глаза его сверкнули. Он вознес руку к небу и продолжал: — Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютою ненавистью и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его Бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата! — О нет! — воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось легче и легче: не нужно было больше притворяться, не нужно было подбирать слова. — Слишком много ты жаловался кесарю на меня, и настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо на Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водою из Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет, не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспомни мое Слово: увидишь ты здесь, первосвященник, не одну когорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, Тогда услышишь ты горький плач и стенания! Вспомнишь ты тогда спасенного Вар-раввана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною проповедью! Лицо первосвященника покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно прокуратору, улыбнулся, скалясь, и ответил: — Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам обольститель народа в Ершалаим, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он смутил народ, над верою надругался и подвел народ под римские мечи! Но я, первосвященник иудейский, покуда жив, не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Пилат? — И тут Каифа грозно поднял руку: — Прислушайся, прокуратор! Каифа смолк, и прокуратор услыхал опять как бы шум моря, подкатывающего к самым стенам сада Ирода Великого. Этот шум поднимался снизу к ногам и в лицо прокуратору. А за спиною у него, там, за крыльями дворца, слышались тревожные трубные сигналы, тяжкий хруст сотен ног, железное бряцание, — тут прокуратор понял, что римская пехота уже выходит, согласно его приказу, стремясь на страшный для бунтовщиков и разбойников предсмертный парад. — Ты слышишь, прокуратор? — тихо повторил первосвященник. — Неужели ты скажешь мне, что все это, — тут первосвященник поднял обе руки, и темный капюшон свалился с головы его, — вызвал жалкий разбойник Вар-равван? Прокуратор тыльной стороной кисти руки вытер мокрый, холодный лоб, поглядел в землю, потом, прищурившись, в небо, увидел, что раскаленный шар почти над самой его головою, а тень Каифы совсем съежилась у львиного хвоста, и сказал тихо и равнодушно: — Дело идет к полудню. Мы увлеклись беседою, а между тем надо продолжать. В изысканных выражениях извинившись перед первосвященником, он попросил его присесть на скамью в тени магнолии и обождать, пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с казнью. Каифа вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался в саду, а Пилат вернулся на балкон. Там ожидавшему его секретарю он велел пригласить в сад легата легиона, трибуна когорты, а также двух членов Синедриона и начальника храмовой стражи, ожидавших вызова на нижней террасе сада в круглой беседке с фонтаном. К этому Пилат добавил, что он тотчас выйдет в сад и сам, и удалился внутрь дворца. Пока секретарь собирал совещание, прокуратор в затененной от солнца темными шторами комнате имел свидание с каким-то человеком, лицо которого было наполовину прикрыто капюшоном, хотя в комнате лучи солнца и не могли его беспокоить. Свидание это было чрезвычайно кратко. Прокуратор тихо сказал человеку несколько слов, после чего тот удалился, а Пилат через колоннаду прошел в сад. Там в присутствии всех, кого он желал видеть, прокуратор торжественно и сухо подтвердил, что он утверждает смертный приговор Иешуа Га-Ноцри, и официально осведомился у членов Синедриона о том, кого из преступников угодно оставить в живых. Получив ответ, что это — Вар-равван, прокуратор сказал: — Очень хорошо, — и велел секретарю тут же занести это в протокол, сжал в руке поднятую секретарем с песка пряжку и торжественно сказал: — Пора!

Перманентный референдум по вопросу поддержки противоборствующих сторон, инициированный некотрое время назад на нейтральной территории, подвергся обсуждению среди бойцов информационного фронта. Если в азербайджанских информационных окопах поводом к началу обсуждения стало появление приглашений принять участие в плебисците, разосланное самими его организаторами, то на армянских позициях таким поводом явилось распространение агитационных листовок с призывом проголосовать. Листовки были изготовлены кустарным методом и распространялись бойцом Emesiz. В тексте листовке особо подчеркивалось, что акт волеизъявления не отнимет у проголосовавшего много времени. Как показал ход обсуждения, ни идея проведения реферндума, ни агитационные действия Emesiz и организаторов акции, поддержки со стороны бойцов с обеих противоборствующих сторон не получили. Тем не менее, голосование на нейтральной территории продолжается. Если принять во внимание высказанные бойцами информационного фронта суждения относительно референдума, то можно предположить, что в нем принимают участие в основном резервисты информационных войск и труженики тыла. Кстати, необычность проводимой акции заключается не только в перманентности, несвойственной для таких форм общественного волеизъявления как референдум, но и в том, что в бюллетенях для голосования содержится графа "Комментарии". Таким образом, любой проголосовавший может не только отметить один из двух ответов на вопрос референдума, но и вписать в соответствующую графу свое обоснование данного ответа. http://forum.hayastan.com/index.php?showtopic=7256 http://forum.bakililar.az/index.php?showtopic=18255 http://www.yes-no.ru/2/57

Колонка редактора Редакция фронтового листка отметила окончание третьего месяца со времени своего появления на линии информационного фронта. Праздничное мероприятие было организовано в одном из корреспондентских пунктов, который посетили бойцы как с армянской, так и с азербайджанской стороны. В основном это были давние друзья нашего издания: с армянской стороны - Мымрочка, Crimson, Benjamin, LeoMins, Arut, David-Mavid, Kenguru-ru, Gentle Giant, Gev, Romeo, UFO118-666 и другие, с азербайджанской - Kurtizanka, 4.ev, Kinza, Гыпчаг, Follita, skalpel и другие. В корреспондентском пункте ожидали визита еще 2-х бойцов: с армянской стороны - TMQ, а с азербайджанской - Fireland, но они так и не появились. Fireland прислала в редакцию телеграмму следующего содержания: "Уважаемая редакция! На протяжении всего времени существования Вашего издания мое мнение о нем несколько раз менялось. Сейчас я отношусь к фронтовому листку без особой симпатии, но и без вражды. Поэтому желаю ему существования столь долгого, сколь это вообще возможно в условиях информационного фронта. К сожалению, я не смогу принять участие в праздничных мероприятиях лично, так как не в состоянии сидеть за одним столом со своими врагами, которые так же будут присутствовать." Что касается TMQ, то сообщения источников, близких к руководству армянскими информационными войсками, противоречивы. Согласно им, она то ли подала в отставку в соответствии со своим недавним заявлением, то ли пропала без вести. Необходимо отметить, что организаторам банкета пришлось учесть все нюансы непростых взаимоотношений между приглашенными, представляющими противоборствующие стороны информационного фронта. Именно поэтому приветственный транспарант "Добро пожаловать!" был написан на эфиопском языке с использованием эфиопского же алфавита. По той же причине в меню отсутствовали "спорные" блюда и напитки, а те, что были на столах, подавались гостям в индивидуальной посуде, снабженной ярлычками, на которых была указана предполагаемая национальная принадлежность блюда и ссылки на авторитетные источники, подтверждающие эти сведения. В течение всего времени проведения мероприятия перед окнами корреспондентского пункта проходил стихийный митинг, в котором принимали участие недоброжелатели фронтового листка с обеих противоборствующих сторон. Митингующие Ziyadli, Брат Роттердамий и Shenyatsi получили приглашение на праздник, но отказались от него, заявив, что относятся к нашему изданию с полным равнодушием, не видят в нем никакого смысла, не читают его и убеждены, что фронтовой листок не пользуется никакой популярностью на информационном фронте вообще. Наблюдатели отметили тот факт, что участники митинга, состоявшегося перед зданием корреспондентского пункта, подготовились к нему весьма тщательно. Об этом свидетельствует наличие почти у каждого из них заранее подготовленного транспаранта. Ziyadli держал плакат с загадочной надписью: ""Гы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!" На вопрос специального корреспондента фронтового листка, что означает надпись, Ziyadli ответил, что лично для него она является несокрушимым аргументом в любом споре, к тому же понятным без перевода носителю любого языка, который осмелится противоречить. Ziyadli пояснил, что и в данном случае он не стал отступать от своих традиций и подготовил к митингу именно такой лозунг. Плакат Shenyatsi был более многословен, но и более двусмыслен: "Уважайте цензуру, мать вашу!" Позже к митингующим присоединился attilla, который держал в руках сразу 2 плаката: "Да здравствует эволюция мелких врунишек в БОЛЬШИХ ВРУНИЩ" и "Перестройку начинай с себя". Первый плакат по всей видимости был написан им самостоятельно, а второй attilla, очевидно, позаимствовал в запасниках времен СССР и Горбачева. Огромное полотнище с надписью "Вам не надоело?!" принесли Чатский, Stracker и WAG. Плакат, который держали Византиец и gimmley, содержал лозунг-требование: "Даешь работу во фронтовом листке каждому желающему!", такого же типа воззвание украшало и плакат forwa: "Сделайте состав редакции достоянием общественности!". Среди транспарантов были замечены и те, в которых лишь отдаленно угадывалось отношение к редакции фронтового листка и самому изданию, например, плакаты Qeri - "Не ешьте на ночь тяжелую пищу!" и RETABOLIL - "Не надо мусорить! Так завещала нам великая Джейн Фонда". Тем не менее, митинг под окнами корреспондентского пункта не испортил праздничной атмосферы, царящей на банкете. Ее созданию особенно поспособствовали подарки, принесенные бойцами и врученные ими в торжественной обстановке виновникам торжества. Follita подарила армянский, азербайджанский и индийский флаги с открыткой следущего содержания: "Остроумия у вас много, а чувства юмора мало. Не знаю, какая разница между первым и вторым, но все равно желаю всего и побольше". Romeo подарил символическую медаль с надписью "За..." и открыткой: "Держитесь. Может, и к настоящей медали представят." Kinza подарил униформу, выкрашенную в цвета армянского и азербайджанского флагов с нашитым на ней символическим аккредитационным сертификатом размером 50 см Х 50 см, свисток, авторучку и путевку в казино "Тадж Махал". scalpel подарил раритетное издание "Сказки про белого бычка". UFO118-666 подарил отрывной календарь с пустыми страницами и набором дат-вставок. Каждая дата в наборе содержит 365 копий, что позволяет ставить любую, приятную владельцу календаря дату, на весь год. Arut подарил хрустальную клавиатуру. Гыпчаг подарил пустую ленту от пулемета, в которой был лишь один патрон с выгравированной на нем дарственой надписью: "Для специального корреспондента" Gentle Giant подарил набор карнавальных масок. Мымрочка подарила несколько пышных букетов цветов. Пользуясь случаем, редакция выражает искреннюю и горячую благодарность всем, кто принял участие в ее корпоративном празднике и выражает надежду на то, что будет по-прежнему окружена читательским вниманием.

События, развивающиеся на армяно-азербайджанском информационном фронте, затронули и область IT-технологий. Некоторое время назад компьютерные системы информационных войск были поражены вредоносным скриптом, которому его неизвестные пока создатели присвоили имя I-Worm.Saaryan В настоящее же время отмечается резкий всплеск активности этой программы. По сообщению пресс-службы азербайджанских информационных войск, которые первыми обнаружили скрипт в своих компьютерных системах, действие программы заключается в рассылке через компьютерные сети сообщений от имени командования войсками противника. В сообщениях содержится предложение обсудить вопросы, касающиеся социально-экономических, социо-культурных и иных достижений сторон вне фронта, то есть в мирной жизни. Скрипт предлагает сравнить эти достижения с помощью специально встроенного в него программного модуля, что, судя по выдаваемым им системным сообщениям, неизбежно должно привести войска одного из соперников к мысли о необходимости немедленной капитуляции на информационном фронте. Как некогда римские плебеи шантажировали власть требованием "Хлеба и зрелищ", так и I-Worm.Saaryan выступает под девизом: "Цифры и факты". Как отмечают специалисты нейтральных антивирусных лабораторий и военные аналитики, однозначного вывода о происхождении скрипта на сегодняшний день сделать нельзя. Дело в том, что распространение I-Worm.Saaryan в компьютерных сетях информационного фронта может быть косвенно выгодно как армянской, так и азербайджанской стороне. Армянской стороне оно может быть выгодно, так как выводит противника из состояния равновесия и отвлекает силы операторов компьютеров, военных программистов, военных переводчиков, связистов и других военнослужащих на борьбу со скриптом. Азербайджанской же стороной распространение скрипта может использоваться в пропагандистских и идеологических целях, например, для поднятия боевого духа солдат и офицеров. http://forum.bakililar.az/index.php?showtopic=17924

Да больше и не буду, а то из редакции уволят. Не буду, несмотря на то, что Атилле этого очень хочется. Тем более, что из его последних постингов, обращенных ко мне, Gentle Giantu и к Вам я понял, что он НИЧЕГО не понял из нашего диалога.

Литературные страницы Михаил Булгаков, Мастер и Маргарита В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с прокуратором в Ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в кентуриях начали готовить обед, примешивался все тот же жирный розовый дух. О боги, боги, за что вы наказываете меня? "Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой". На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону. Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента. Не удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил: - Подследственный из Галилеи? К тетрарху дело посылали? - Да, прокуратор, - ответил секретарь. - Что же он? - Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона направил на ваше утверждение, - объяснил секретарь. Прокуратор дернул щекой и сказал тихо: - Приведите обвиняемого. И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта - ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора. Тот помолчал, потом тихо спросил по-арамейски: - Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм? Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов. Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой. Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить: - Добрый человек! Поверь мне... Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его: - Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, - и так же монотонно прибавил: - Кентуриона Крысобоя ко мне. Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион, командующий особой кентурией, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором. Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце. Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни: - Преступник называет меня "добрый человек". Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить. И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен следовать за ним. Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще, что лицо кентуриона было изуродовано: нос его некогда был разбит ударом германской палицы. Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную песню в фонтане. Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет. Выведя арестованного из-под колонн в сад, Крысобой вынул из рук у легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и, несильно размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движение кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица и глаза обессмыслились. Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая арамейские слова: - Римского прокуратора называть - игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя? Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло: - Я понял тебя. Не бей меня. Через минуту он вновь стоял перед прокуратором. Прозвучал тусклый больной голос: - Имя? - Мое? - торопливо отозвался арестованный, всем существом выражая готовность отвечать толково, не вызывать более гнева. Прокуратор сказал негромко: - Мое - мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое. - Иешуа, - поспешно ответил арестант. - Прозвище есть? - Га-Ноцри. - Откуда ты родом? - Из города Гамалы, -- ответил арестант, головой показывая, что там, где-то далеко, направо от него, на севере, есть город Гамала. - Кто ты по крови? - Я точно не знаю, - живо ответил арестованный, - я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец... - Где ты живешь постоянно? - У меня нет постоянного жилища, - застенчиво ответил арестант, - я путешествую из города в город. - Это можно выразить короче, одним словом - бродяга, - сказал прокуратор и спросил: - Родные есть? - Нет никого. Я один в мире. - Знаешь ли грамоту? - Да. - Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского? - Знаю. Греческий. Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым. Пилат заговорил по-гречески: - Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ? Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески: - Я, доб... - тут ужас мелькнул в глазах арестанта от того, что он едва не оговорился, - я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие. Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту. - Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, - говорил монотонно прокуратор, - а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди. - Эти добрые люди, - заговорил арестант и, торопливо прибавив: - игемон, - продолжал: - ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной. Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на арестанта. - Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, - произнес Пилат мягко и монотонно, - за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить. - Нет, нет, игемон, - весь напрягаясь в желании убедить, заговорил арестованный, - ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал. - Кто такой? - брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой. - Левий Матвей, - охотно объяснил арестант, - он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, - тут арестант усмехнулся, - я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово... Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора. - ...однако, послушав меня, он стал смягчаться, - продолжал Иешуа, - наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать... Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю: - О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу! Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата. - А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, - объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: - И с тех пор он стал моим спутником. Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными статуями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: "Повесить его". Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора. Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать. - Левий Матвей? - хриплым голосом спросил больной и закрыл глаза. - Да, Левий Матвей, - донесся до него высокий, мучающий его голос. - А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре? Голос отвечавшего, казалось, колол Пилату в висок, был невыразимо мучителен, и этот голос говорил: - Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее. - Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина? И тут прокуратор подумал: "О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше..." И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. "Яду мне, яду!" И вновь он услышал голос: - Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет. Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова. Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца. Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и вновь опустился в кресло. Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни одного слова. - Ну вот, все и кончилось, - говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата, - и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, - арестант повернулся, прищурился на солнце, - позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека. Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол. - Беда в том, - продолжал никем не останавливаемый связанный, - что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, - и тут говорящий позволил себе улыбнуться. Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не верить. Приходилось верить. Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя и хорошо знал прокуратора. Тогда раздался сорванный, хрипловатый голос прокуратора, по-латыни сказавшего: - Развяжите ему руки. Один из конвойных легионеров стукнул копьем, передал его другому, подошел и снял веревки с арестанта. Секретарь поднял свиток, решил пока что ничего не записывать и ничему не удивляться. - Сознайся, - тихо по-гречески спросил Пилат, - ты великий врач? - Нет, прокуратор, я не врач, - ответил арестант, с наслаждением потирая измятую и опухшую багровую кисть руки. Круто, исподлобья Пилат буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры. - Я не спросил тебя, - сказал Пилат, - ты, может быть, знаешь и латинский язык? - Да, знаю, - ответил арестант. Краска выступила на желтоватых щеках Пилата, и он спросил по-латыни: - Как ты узнал, что я хотел позвать собаку? - Это очень просто, - ответил арестант по-латыни, - ты водил рукой по воздуху, - арестант повторил жест Пилата, - как будто хотел погладить, и губы... - Да, - сказал Пилат. Помолчали, потом Пилат задал вопрос по-гречески: - Итак, ты врач? - Нет, нет, - живо ответил арестант, - поверь мне, я не врач. - Ну, хорошо. Если хочешь это держать в тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что не призывал разрушить... или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм? - Я, игемон, никого не призывал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на слабоумного? - О да, ты не похож на слабоумного, - тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то страшной улыбкой, - так поклянись, что этого не было. - Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? - спросил, очень оживившись, развязанный. - Ну, хотя бы жизнью твоею, - ответил прокуратор, - ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это! - Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? - спросил арестант, - если это так, ты очень ошибаешься. Пилат вздрогнул и ответил сквозь зубы: - Я могу перерезать этот волосок. - И в этом ты ошибаешься, - светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил арестант, - согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил? - Так, так, - улыбнувшись, сказал Пилат, - теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою черни, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку? - тут прокуратор указал на свиток пергамента. Арестант недоуменно поглядел на прокуратора. - У меня и осла-то никакого нет, игемон, - сказал он. - Пришел я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матвея, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал. - Не знаешь ли ты таких, - продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, - некоего Дисмаса, другого - Гестаса и третьего - Вар-раввана? - Этих добрых людей я не знаю, - ответил арестант. - Правда? - Правда. - А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова "добрые люди"? Ты всех, что ли, так называешь? - Всех, - ответил арестант, - злых людей нет на свете. - Впервые слышу об этом, - сказал Пилат, усмехнувшись, - но, может быть, я мало знаю жизнь! Можете дальнейшее не записывать, - обратился он к секретарю, хотя тот и так ничего не записывал, и продолжал говорить арестанту: - В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом? - Нет, я своим умом дошел до этого. - И ты проповедуешь это? - Да. - А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, - он - добрый? - Да, - ответил арестант, - он, правда, несчастливый человек. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил. - Охотно могу сообщить это, - отозвался Пилат, - ибо я был свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, - тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем. Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев. - Если бы с ним поговорить, - вдруг мечтательно сказал арестант, - я уверен, что он резко изменился бы. - Я полагаю, - отозвался Пилат, - что мало радости ты доставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого и не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я. В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль, вить там гнездо. В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора. Оставалось это продиктовать секретарю. Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль. - Все о нем? - спросил Пилат у секретаря. - Нет, к сожалению, - неожиданно ответил секретарь и подал Пилату другой кусок пергамента. - Что еще там? - спросил Пилат и нахмурился. Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. Темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились. Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось со зрением. Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. Пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени Капрейских садов. И со слухом совершилось что-то странное, как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: "Закон об оскорблении величества..." Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: "Погиб!", потом: "Погибли!.." И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то долженствующем непременно быть - и с кем?! - бессмертии, причем бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску. Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта. - Слушай, Га-Ноцри, - заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, - ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или... не... говорил? - Пилат протянул слово "не" несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту. - Правду говорить легко и приятно, - заметил арестант. - Мне не нужно знать, - придушенным, злым голосом отозвался Пилат, - приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти. Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор. - Итак, - говорил он, - отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре? - Дело было так, - охотно начал рассказывать арестант, - позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе и угостил... - Добрый человек? - спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах. - Очень добрый и любознательный человек, - подтвердил арестант, - он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно... - Светильники зажег... - сквозь зубы в тон арестанту проговорил Пилат, и глаза его при этом мерцали. - Да, - немного удивившись осведомленности прокуратора, продолжал Иешуа, - попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал. - И что же ты сказал? - спросил Пилат, - или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? - но в тоне Пилата была уже безнадежность. - В числе прочего я говорил, - рассказывал арестант, - что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть. - Далее! - Далее ничего не было, - сказал арестант, - тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму. Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова. - На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия! - сорванный и больной голос Пилата разросся. Прокуратор с ненавистью почему-то глядел на секретаря и конвой. - И не тебе, безумный преступник, рассуждать о ней! - тут Пилат вскричал: - Вывести конвой с балкона! - и, повернувшись к секретарю, добавил: - Оставьте меня с преступником наедине, здесь государственное дело. Конвой поднял копья и, мерно стуча подкованными калигами, вышел с балкона в сад, а за конвоем вышел и секретарь. Молчание на балконе некоторое время нарушала только песня воды в фонтане. Пилат видел, как вздувалась над трубочкой водяная тарелка, как отламывались ее края, как падали струйками. Первым заговорил арестант: - Я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я говорил с этим юношей из Кириафа. У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль. - Я думаю, - странно усмехнувшись, ответил прокуратор, - что есть еще кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более, чем Иуду из Кириафа, и кому придется гораздо хуже, чем Иуде! Итак, Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые, как я вижу, - прокуратор указал на изуродованное лицо Иешуа, - тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда - все они добрые люди? - Да, - ответил арестант. - И настанет царство истины? - Настанет, игемон, - убежденно ответил Иешуа. - Оно никогда не настанет! - вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся. Так много лет тому назад в долине дев кричал Пилат своим всадникам слова: "Руби их! Руби их! Великан Крысобой попался!" Он еще повысил сорванный командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду: - Преступник! Преступник! Преступник! А затем, понизив голос, он спросил: - Иешуа Га-Ноцри, веришь ли ты в каких-нибудь богов? - Бог один, -- ответил Иешуа, - в него я верю. - Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, - тут голос Пилата сел, - это не поможет. Жены нет? - почему-то тоскливо спросил Пилат, не понимая, что с ним происходит. - Нет, я один. - Ненавистный город, - вдруг почему-то пробормотал прокуратор и передернул плечами, как будто озяб, а руки потер, как бы обмывая их, - если бы тебя зарезали перед твоим свиданием с Иудою из Кириафа, право, это было бы лучше. - А ты бы меня отпустил, игемон, - неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен, - я вижу, что меня хотят убить. Лицо Пилата исказилось судорогой, он обратил к Иешуа воспаленные, в красных жилках белки глаз и сказал: - Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись. - Игемон... - Молчать! -- вскричал Пилат и бешеным взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон. - Ко мне! - крикнул Пилат. И когда секретарь и конвой вернулись на свои места, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона преступнику Иешуа Га-Ноцри, и секретарь записал сказанное Пилатом. http://forum.bakililar.az/index.php?showtopic=18018

Какой есть... Я тоже искренне сожалею Какой есть... Спасибо. Постараюсь. В одной фразе 3 ошибки: 1. Диалог не был начат как дружеский 2. Диалог все-таки начался 3. Он может быть и не закончен Почему? Я никогда не радуюсь прекращению диалога.

Да, похоже, что Вы с Атиллой могли бы прекрасно сойтись. Оба умрете от чего угодно, но только не от скромности. Этот пассаж я вообще не понял. Я попросил бы не указывать мне, что замечать, а что не замечать. Идет? И этот пассаж я чего-то недопонял...

Правда лишь то, что Вы искренне верите в то, что говорите. Да я-то об этом не сожалею. Это ведь Ваша проблема, а не моя. Ничего я не признавал. Наоборот, я имел ввиду, что если упражняетесь в эссеистике, приводите в пример "мелкого вранья" кого угодно, а меня не трогайте. Кто Вам сказал? Хотя, Вы же верите в то, что говорите. Ну и ладно А Вы уже все сказали, чего спрашивать? И это тоже Ваша проблема. Я ее за Вас решать не буду. Ау! Гранта здесь нет. Почитайте поджшивки фронтового листка - там много предположений относительно моего "прошлого" ника - и здесь это высказывалось и на hayastan.com Попробую на память несколько перечислить: DAV (опроверг он сам), Grant, Bendjamin (опроверг), Балаян (это свежачок от gimmley) и т.д. : Ну и зря. Еще одна Ваша проблема Возможно. Но я не замечал. Да, в своем прошлом постинге я это подтвердил и выдвинул контрпредположение

Atilla, поверьте, что я не испытываю каких-то особых чувств (ни положительных, ни отрицательных) к перечисленным Вами личностям. Точно так же я не испытываю таких чувств и к Вам. Прошу учесть эти 2 факта при написании ответа, если Вы будете его писать. Я имею ввиду, что мне АБСОЛЮТНО БЕЗРАЗЛИЧНО, какой национальности люди, которые мне СИМПАТИЧНЫ или НЕ СИМПАТИЧНЫ. Но Вы зачем-то затронули меня, поэтому придется ответить. Хоть редакция фронтового лиска "Вести с информационого фронта" и не приветствует моих переговоров с читателями, если они не связаны с редакционными заданиями. Но иногда это приходится делать. Так вот: 1. Вы, наверное, БОЛЬШОЙ ВРУНИЩЕ и именно поэтому Вас раздражают мелкие врунишки? 2. Если уж Вы написали, что я мог бы стать мелким врунишкой, если бы было чуть поменьше болтовни, то придется отметить, что после серии Ваших последних опусов мне в этом смысле до Вас очень далеко. 3. Не стоит бестолку упоминать мой ник. Мне Вы не сможете предъявить ни одной из своих стандартных претензий, ко мне Вы не сможете применить ни одного из своих стандартных способов ухода от темы. 4. Убежден, что ответ на мой пост последует. И он будет очередной обширной благоглупостью в Вашем стиле. 5. Я редко нарушаю свои правила не ввязываться в споры с подобными Вам. Думаю, что это нарушение так и останется редким.

Жесткоим и кровопролитным побоищем завершилось обсуждение инициативы армянского бойца информационного фронта TMQ по созданию совместной армяно-азербайджанской комиссии по контролю за применением запрещенного информационного оружия. В результате провокации, осуществленной группой бойцов, на участке фронта возникло боестолкновение, в котором сторонами в массовом порядке применялось именно такое оружие, что привело к полнейшей дискредитации идеи. Причиной боестолкновения явилась передача в штаб азербайджанких информационных войск документов, якобы свидетельствующих о диверсионной деятельности автора инициативы. Являются эти документы сфабрикованными или подлинными, установить так и не удалось. Тем не менее, адресаты отнеслись к информации, содержащейся в документах, со всей серьезностью. В результате участок информационного фронта превратился в сплошную линию огня. По предварительным данным, в результате боев погибли и сами провокаторы. Ряд бойцов заявил о своем намерении дезертировать, многие пропали без вести. В процессе этих ужасных событий военное руководство азербайджанских информационных сил неоднократно пыталось изолировать очаги боестолкновений, очевидно, рассчитывая все-таки спасти инициативу TMQ для дальнейшего рассмотрения. Некоторые сотрудники штаба азербайджанских информационных войск даже обвинили армянских бойцов в попытке подорвать их доверие к TMQ. Однако ожесточение сторон было настолько велико, что они вновь вступали в боевое соприкосновение уже на других участках. Что касается самого автора инициативы, то она выступила с заявлением о том, что подает в отставку и на информационном фронте более не появится. http://www.-/forum/index.php?showtopic=962 http://www.-/forum/index.php?showtopic=945 http://www.-/forum/index.php?showtopic=979 http://www.-/forum/index.php?showtopic=975

Совместную армяно-азербайджанскую комиссию по контролю за применением запрещенного информационного оружия предложила создать боец армянских информационных войск TMQ. Оригинальность инициативы TMQ заключается в предусмотренном в ней механизме формирования состава комиссии. По замыслу автора проекта, члены комиссии с армянской стороны должны избираться представителями азербайджанских информационных войск, а члены комиссии с азербайджанской стороны - представителями армянских информационных войск. Несмотря на кажущуюся парадоксальность инициативы TMQ, она нашла живой отклик среди информационных солдат и офицеров с обеих сторон, многие из которых поддержали проект создания комиссии и уже предложили своих кандидатов в ее состав. К сожалению, на сегодняшний день неизвестно отношение к предложению TMQ военного руководства участка фронта, на территории которого оно было выдвинуто. Совершенно очевидно, что без его согласия эта идея не может быть реализована. http://www.-/forum/index.php?showtopic=962