Борис Либкинд

На крыльях мечты День 18-е января 1994 года навсегда останется в моей памяти как день моего второго рождения. Хоть я родился на Камчатке, то есть в России, меня не признали гражданином Российской Федерации - я числился по документам гражданином Азербайджана, то бишь иностранцем. Глебу пришлось изыскивать средства для оплаты моей операции в 15-й городской клинической больнице города Москвы. Рубль обесценился, но все-таки 2 миллиона составляли внушительную сумму. До сих пор не знаю, каким образом Глебу удалось её наскрести. Фактически он подарил мне вторую жизнь. Мне вшили 3 шунта - обводных сосуда, изготовленных из ножных вен моих обеих ног. Это должно было улучшить кровоснабжение миокарда и обеспечить мне комфортное самочувствие. Угроза инфаркта миновала, но я должен был впредь беречься, не делать резких движений и даже физзарядки. К тому же, теперь я приговорен до конца дней пить горстями всякого рода лекарства и периодически подвергаться коронарографии (или центуру), то есть проверке состояния шунтов и сердечных сосудов и, при необходимости, установке в них расширительных приспособлений или баллончиков с пружинками. Тем не менее, я вернулся в Баку, устроился на работу заведующим экономическим отделом ежедневной двуязычной газеты "Панорама" и некоторое время довольно напряжённо работал, получая за свой труд $75, что для Баку было приличным заработком. Когда со дня операции миновало 2 года, моё состояние резко ухудшилось, и я оказался на больничной койке в кардиологическом центре 5-й городской больницы Баку. Мне сделали обследование и запретили работать, переведя на 2-ю группу инвалидности. Ничего другого в условиях Баку мне предложить не могли. В связи с тем, что срок "карантина" 5 лет для моей 2-й формы допуска к секретной работе к тому времени истёк, мы могли подавать документы на выезд в Израиль, что мы и сделали. То, как мы оформлялись, какие препятствия нам пришлось преодолеть при этом оформлении и получении загранпаспортов - тема для особого рассказа. Главное, как говорится, результат. А он таков, что вот уже минуло десятилетие, как мы на земле обетованной. И не было ни дня, ни минуты, чтобы мы об этом пожалели. В Баку мы, можно сказать, в последние пару лет не жили, а существовали, что было бы просто невозможным, если бы не помощь наших детей. Здесь этой проблемы нет. Израиль дал нам всё, что нужно человеку для нормальной жизни - квартиру, материальное обеспечение, медицинское обслуживание - одно из лучших (если не лучшее) в мире. На наши скромные средства мы смогли обставить свою квартиру, купить необходимые электротовары, в том числе, компьютер. Баку очень красив, этого у него не отнимешь... Кирьят-Шмона, прелестный городок в северной Галилее, на границе с Ливаном Первые впечатления по прибытии на нашу вторую родину остались в нашей памяти навсегда. Оформление документов производилось в аэропорту Бен-Гурион. Делали это русскоязычные сотрудники. Жанне и Вите выдали бланки жёлтого цвета, а мне - розового. Как выяснилось позднее, это имело значение: жёлтые выдают евреям. Так меня "пометили". Ни в материальном плане, ни в моральном на мне это не сказалось и не сказывается до сих пор. Мне даже можно ходить молиться в синагогу, если у меня возникнет такое желание. Но по документам я навсегда останусь неевреем. Как члену семьи евреев (мужу жены-еврейки) мне сразу же дали израильское гражданство, выдали чек на денежное пособие (это называется "корзиной абсорбции"), обеспечивающее возможность безбедно прожить первые полгода - в том числе снять квартиру и купить самое необходимое - и стать членом одной из медицинских касс. В какой населённый пункт ехать мы решили ещё в Баку - в городке Кирьят-Шмона проживали моя двоюродная сестра Елена (мы всегда звали её Ляля) Маслак (в девичестве Гостхоржевич-Кутукова) с дочкой Диной. Она согласилась приютить нас на первое время. Нам выделили такси "Пежо", шофёр, говоривший по-русски, уложил наши тюки на крышу машины, и мы отправились к своему новому месту жительства - предстояло проехать полстраны. Аренда машины нам ничего не стоила - новых репатриантов доставляют к месту их дальнейшего пребывания бесплатно. Ехали мы довольно долго, около 4-х часов, и изрядно устали с непривычки. Потом, через некоторое время, такие поездки перестали быть обременительными. Дороги в Израиле прекрасные, автобусы (или автомобили) комфортабельные, оборудованные кондиционерами воздуха, так что, куда бы ты ни ехал, поездка не доставляет никаких неудобств. Израиль поставляет цветы по всему миру - даже в Голландию

Рояль В подъезде был какой-то непонятный шум. И это беспокоило Миркина. Дело было даже не в том, что в выходной день всегда хочется если не поспать, то хотя бы просто поваляться подольше. Просто он хотел знать: что там, чёрт подери, происходит? Он не торопясь встал и пошёл на кухню. Машинально включил газ и поставил чайник. Шум продолжался. Неожиданно для самого себя Миркин вернулся в комнату и снова влез под одеяло. С тех пор, как он поселился на пятом этаже, его не покидало ощущение отдалённости и даже какой-то отгороженности от внешнего мира. Выходя на балкон, он видел колышущийся внизу зелёный ковер и медленно перемещающиеся по нему фигурки. Это напоминало аквариум. Все звуки были приглушёнными и нереальными, как во сне. Миркин, кряхтя, до хруста в костях потянулся. Свист чайника уже почти достиг своей наибольшей высоты. Надо было вставать. Он натянул шаровары и распахнул балконную дверь. Во дворе под его балконом, едва умещаясь в узком проезде, стоял мебельный фургон. Рабочие с брезентовыми лямками на плечах деловито сновали от машины к подъезду. Миркин облокотился на перила. Солнце приятно жгло спину. Внизу шестеро грузчиков, напрягая мышцы, сосредоточенно вынимали из фургона блестящий, шоколадного цвета рояль. Ножек на нём не было. Рояль, наклонившись, ударил Миркина по глазам золотым снопом отражённых солнечных лучей. - Какая прелесть! - восхищённо прошептал он, зажмуриваясь. В глазах, переливаясь всеми цветами радуги, таяли концентрично расходящиеся круги. - Что, сосед?.. Загораешь? - Миркин от неожиданности вздрогнул. На соседнем балконе грыз "казбечный" мундштук отставник Яковлев. - А ты - "свежим" воздухом дышишь?.. - Ага! - ответил Яковлев, выпуская облачко табачного дыма. - Не спится что-то! Да и "старуня" спозаранку картошку чистить заставила. - Не знаешь, кому это мебель привезли? - Саюткин обменялся. Вместо него въезжают. - Кто? - А, пёс его знает! Яковлев зевнул и ушёл к себе. Вокруг машины, словно во всём дворе не было больше свободного места, гонялись друг за другом детишки. Старики-пенсионеры, тесно усевшись на скамейке, как из зрительного зала внимательно наблюдали за событиями. Посреди двора стояла нивесть откуда взявшаяся лохматая собака. Видимо, по образному выражению Марка Твена, для собак на окрестных улицах ничего более интересного не происходило. Миркину вдруг стало почему-то стыдно. Он пошёл в кухню и снял с огня почти выкипевший чайник. Умывшись, он заварил кофе и, жуя хлеб с колбасой, стал думать о том, какие, должно быть, счастливцы те, у кого есть пианино. С виду он не был музыкальным - тюфяк тюфяком! Но кто мог проникнуть в его душу?. И кому бы пришло на ум предполагать, что у него вообще есть душа?.. Острая косточка вонзилась в десну, обдав его ощущением резкой и какой-то незаслуженной боли. - Чёрт бы подрал этот мясокомбинат!.. Как Миркин ни старался, ему никак не удавалось наладить упорядоченное питание. А "сухомятка" к добру не приводила, желудок давал о себе знать, периодически покалывая то там, то тут. Далеко в прошлое отодвинулось детство с мамиными пирогами, пышками, наваристым борщом. А какие она готовила студни, салаты, тефтели, паровые ("невредные"!) котлеты... Детство! О, это по-настоящему целая страна! Счастлив тот, у кого она была, и Миркин, видимо, - из тех счастливчиков. Вот мама с папой в колючей снежной пурге таскают в розвальни узлы, тюки, какие-то чемоданы. Он, Фима, сидит в уголке саней, сжавшись в клубочек. Переезжаем! Куда? Куда-то!.. Порыв ветра срывает со стен бревенчатого сруба паклю, песок, летнюю ещё пыль и бросает всё это Фиме в лицо. Он хватается ручонками за глаза. - Что с тобой, мой маленький? Не плачь, родной! Закрой глазки! Закрой!.. Убаюкивая, качаются сани. Вверх - вниз! Вверх - вниз!.. ...Что это? Зажмурившись, он отодвигает в сторону лицо и избавляется от ослепительного солнечного света, отражающегося в полированной дверце красного одёжного шкафа. Красен и натёртый до блеска, чисто вымытый пол новой незнакомой комнаты. Так вот куда они переезжали! Он присаживается на мягком диване и глазеет по сторонам. Всё ново здесь: и свежевыкрашенный масляной краской потолок, и белёный с синеватыми полосами обогреватель отопления русской печи, и неказистая мебель. А главное - звуки за прикрытой дверью. Он слышал их сквозь сон. Это - музыка! Она не из репродуктора, не из патефона. Та музыка не такая, он узнал бы её сразу. Ту музыку он не представлял себе без шипения, придыхания и пришепётывания. А это - совсем другое... Чистая и грустная мелодия тихо плыла по комнате, заполняя собою всё её пространство, под самый потолок. Мелодия была естественна и проста. Как берёза в свете восходящего солнца. Как ручеёк на лесной поляне. Как белочка на сосне... Мелодия плыла то опускаясь, то поднимаясь, то мягко поворачивая в сторону. В тот момент, когда она готовилась повернуть, её заботливо подхватывали уверенные и внимательно-строгие звуки басов. И, словно не сомневающаяся в своей дальнейшей судьбе, мелодия плыла дальше. Малыш сидел и слушал, весь поглощённый новым для себя ощущением красоты и гармонии звуков. С этих пор в его жизнь вошло что-то большое и глубокое, чего ему раньше явно недоставало. И без чего теперь он больше не мыслил своей жизни, - за слегка прикрытой дверью на фортепиано играл отец... Миркин помнил, как отец сидел за пианино - чуть откинувшись назад и полузакрыв глаза, одна нога - на педали. Он никогда не смотрел на клавиши, только слушал. Слушал самого себя. Слушал то, что шло у него откуда-то из глубины, из сердца. В бытность ребёнком Миркину казалось, что отец никогда не думает о том, что он играет. Перед его мысленным взором, видимо, каждый раз должна была представать его несложившаяся музыкальная судьба, воспоминания о годах, проведенных в симфоническом оркестре, о блестящих характеристиках на молодого, с абсолютным музыкальным слухом трубача. Может быть, эти мысли имели и цветовую гамму - от ярко-красного до тёмно-фиолетового, в зависимости от воспоминаний. Кто знает? Во всяком случае, музыка отца была необычной, и он ребёнком чувствовал это. Позднее, когда Миркин сам начал играть, он старался походить на отца, вкладывая в исполнение как можно больше души и чувства. Но ему никогда не удавалось достичь той мощи и глубины, которые были свойственны его родителю. Ефим Абрамович вздохнул и стал собирать со стола грязную посуду. Может ли быть дисциплинированным одинокий человек? - Э-эх!.. Ну что стоило вечером помыть эти две тарелки? Ничего! Он вспомнил, как появление новой хорошенькой сотрудницы заставило его какой-то период времени тщательно следить за своей обувью и брюками. Это было хлопотно и обременительно. Пока он с ней не побеседовал. Обнаружив в ней сплошную посредственность, он с облегчением забыл и о ней, и об обуви, и об утюге. Миркин нашёл на столе пару семячек, рассеянно разгрыз их и сплюнул кожурки на пол. - Совсем обнаглел, братец! Иди-ка лучше в магазин, а то снова неделю голодать будешь! - разговаривать с самим собой он почти привык. Спускаясь по лестнице, он остановился на площадке третьего этажа, у бывшей двери Саюткиных, задержанный скопившимися на площадке людьми. Стройная, лет двадцати пяти миловидная русоволосая женщина, стоя боком к Миркину, безучастно наблюдала за тем, как грузчики втаскивают в квартиру шкаф. - Так это вы въезжаете?.. Она живо обернулась к нему. - Мы. А вы что, здесь живёте? - Oн был сразу пленён ослепительной улыбкой и утонул в тёмных миндалинах больших карих глаз. - О! На самой верхотуре! От меня хорошо салют смотреть. Придёте? - Непременно! - Вы музыкантша? - Это вы из-за рояля? - она засмеялась, встряхнув рассыпавшимися по плечам волосами. - Все почему-то так думают. И папуле так когда-то казалось. Нет, я простой, как когда-то говорили, советский инженер. - А рояль?.. - Мой. А вы, случайно, не играете? - Немного. - Ну, вот и славненько! Заходите через пару дней на огонёк! Договорились? В магазин Миркин летел как на крыльях. Вечером он отправился в ЦУМ и купил новую сорочку. - У вас сегодня день рождения?.. - спросили его на следующий день на работе. Всю неделю он отмывал и отстирывал весь свой нехитрый гардероб. В квартире не осталось ни одного необметённого угла. В субботу вечером он позвонил по старому саюткинскому телефону. - Простите, я даже не спросил вашего имени в прошлый раз. Это ваш сосед с "верхотуры". Вы не заняты?.. - Не считая Артура Хейли. Но он может подождать. Вы хотите зайти? - Если вы не против. - Я - за! Папуля, ты не против того, чтобы к нам зашёл сосед? Кстати, сосед, вас-то как зовут? - Ефим Абрамович. - А я - Тома. Ну, спускайтесь, мы вас ждём! Рояль стоял в углу, поблескивая тёмным лаком. "Папуля" с шумом отодвинул кресло, встал из-за письменного стола и, протянув сухонькую ладонь, отрекомендовался: - Сойреф! Тома в простеньком, но элегантном халатике походкой манекенщицы проследовала в кухню за чайником. На столе уже стояли три чашки с блюдечками, кизиловое варенье и блюдо с песочными пирожными. Тома села рядом с ним и закинула ногу на ногу. Полы халатика слегка разошлись, открыв маленькую, с царапиной посередине розовую коленку. Есть Миркину не хотелось. Разговор как-то не клеился. Видимо, мешало присутствие "папули". - Что у вас за рояль? - наконец, решился он. - "Фёрстер". - Я даже не припомню таких в продаже. - А их и не бывает. Только по учреждениям. - А-а-а!.. Вы разрешите?.. Он с трепетом открыл крышку. Клавиши безмолвно белели в полутьме. Как мебель в неосвещённой комнате. Хотелось щёлкнуть выключателем. Он протянул руку и взял пару аккордов. Против ожидания, звук был чистый. - Настраивали после перевозки? - Нет пока. Фальшивит? - Представьте, ничуть! Он придвинул стул. Сидя лучше чувствуешь инструмент! Пальцы, словно вспоминая забытые улочки, пробежались по клавишам. Звуки весело, как весенняя капель рассыпались по комнате. Миркин улыбнулся и закрыл глаза. Перед глазами почему-то возникла пленительная поцарапанная коленка. Он взял подряд несколько аккордов, проверяя, как скрипач смычком, верность строя. Тревожный доминантсептаккорд призывно и жалобно ждал разрешения... Пальцы вслепую легли на клавиатуру и повели негромкий и трепетный рассказ о красоте, ласке, нежности... Слегка диссонирующий аккомпанемент подчёркивал эфемерность и хрупкость мелодии. Уставшее от одиночества сердце билось ровно и торжественно. Постепенно мелодия крепла, аккомпанемент обрастал торжественными, бархатистыми басами. Всё увереннее и громче звучала музыка, постепенно превращаясь в гимн! Это был крик души, несбывшаяся мечта о счастьи... Хрупкая мечта! И вдруг, как часто бывает в жизни, резкий диссонанс сломал гармонический рисунок мелодии, исковеркал и безжалостно растоптал с таким трудом взращённый цветок любви... Руки повисли над клавиатурой, словно прислушиваясь к сохранённым педалью разрозненным звучаниям струн. И вот снова из-под дымящихся аккордовых обломков, с трудом поднимаясь слабыми, но чистыми и уверенными ростками новой мелодии, стала возрождаться новая надежда!.. Миркин бессильно уронил руки и открыл глаза. Тома сидела в кресле с А.Хейли в руках. "Папуля" что-то беззвучно считал на калькуляторе за своим письменным столом. Миркин встал и осторожно закрыл крышку "Фёрстера". - Что же вы? - Тома захлопнула книгу. - Поиграйте ещё! - Простите... Я немного устал. Спасибо вам за угощение. Когда он поднимался к себе по лестнице, то уже вновь был спокоен. "Интересно, а у меня есть на чём поджарить колбасу?" - подумал он, вставляя ключ в замочную скважину. Copyright: Boris Liebkind, 2003 Свидетельство о публикации номер 2306070118

Офелии Когда б я мог ребёнком стать, Вы спать меня бы уложили. Хватило б полресниц - постлать И пол-, чтоб с головой укрыли!

Последний штрих Вот он и наступил, день моего 70-летия. В какой-то мере знаменательный, потому что мне первому из мужчин нашего рода удалось переступить этот порог. - Как ты хочешь его отметить? - спросили меня. - Можем пригласить гостей, сделать шашлык... короче - отметить дома. А можно пойти в ресторан по твоему выбору - с гостями или без... Я ответил быстро: - Два года с прошлого приезда я ждал возможности посетить японский ресторан. В Америке - это не то, что в Израиле с его многочисленными кашрутными ограничениями. Грешен, - люблю морепродукты в их естественном виде. Пусть верующие меня осудят. В этом и заключается моё пожелание. И без гостей, пожалуйста, в тесном семейном кругу... Так и сделали. Отправились в один из близлежащих японских ресторанчиков (их там множество). А перед этим мне вручили тёплую поздравительную открытку с пожеланиями и подписями всех действующих лиц: Фратенька сама написала своё имя (она уже может), а Фродо поставила отпечаток лапы. Но главным оказался сюрприз, которого я никак не ожидал - великолепно изданный компанией Lulu (адрес в интернете www.lulu.com) сборник моих стихов с красочной суперобложкой, где как бы с борта самолёта, на фоне плывущих в небе облаков выплывает английское слово Poetry (Поэзия), а внизу подписано моё идиш-немецкое, как у большинства ашкеназов, имя: Boris Liebkind. Я был в шоке. На глазах проступили слёзы. Прожив почти два с половиной месяца в Штатах и наблюдая изо дня в день, как тяжело приходится работать и жить в американской круговерти моей дочери и её мужу, я прекрасно представляю, что это значит: в качестве литературного редактора скомпоновать по рубрикам все мои стихи (на этой страничке они вообще даны без рубрик, надо было рыться в других местах в интернете), потом в качестве уже технического редактора и художника разбить весь текст на страницы, нарисовать рисунки к каждой из рубрик, придумать обложку, выбрать фотографию (как же без неё?)... Словом, понять это может, пожалуй только моя любимица Юленька (Джулия Коронелли), для которой это не тяжкое бремя работы из последних сил за счёт сна и отдыха, когда человек приходит домой без, как говорят, без "задних" ног, намотавшись за день на сумасшедшей работе с десятками проектов, письмами, телефонными звонками да всё это, к тому же, на пока ещё не безупречном английском языке... Для Юли это просто форма её существования после окончания полиграфического института, рутина. Вита же - не профессионал. Можно себе представить, что это для неё значило, моей маленькой девочки, которая для меня до моих последних дней останется Малышом... И невольная причина всего этого - я. Как мне было не расстроиться? А впечатление это произвело такое, что мне не понравилась книжка, я не выразил в достаточной мере своего удовольствия при виде долгожданного печатного труда. И я, действительно, не был обрадован, зная, какой ценой это было сделано (я уже не говорю о денежной стороне вопроса, которую мои дети Вита и Глеб взяли, конечно, на себя). Чем старик не ребёнок? Новая игрушка Будучи когда-то профессиональным журналистом, я давно привык видеть свою фамилию, напечатанную типографским шрифтом, это не приводит меня, как некоторых, в детский восторг. Как современный человек я не могу не видеть, какая масса информации обрушивается на несчастные головы тех, кто принуждён изо дня в день всё это переваривать - тут и технические проблемы на работе, и политика, не дающая нормально дышать в череде преступности и терроризма, и реклама, и завалившая все телепрограммы какофония всякого рода "мыльных" опер и телесериалов. Когда тут читать? А читать надо! Иначе отстанешь, не будешь в курсе дел, выбьешься из общего потока этого информационного цунами... Я написал свои автобиографические заметки "Между прошлым и будущим" в надежде, что, быть может, мои внуки захотят почерпнуть оттуда хоть что-то о той поре, в которую нам довелось жить и работать. Где там! Старшая внучка Даша, которая, конечно, может всё это читать ибо у неё нет языкового барьера, интересуется совсем другим. У молодёжи сейчас всё другое - музыка, культурные запросы, даже мысли о собственном завтра. Что касается Фрати и Йоника, они даже при всём желании просто не смогут прочитать то, что старался писать для них их дедушка (одна будет англо-, второй - ивритоязычным). Вот и спрашивается в задаче: кому нужны в наше время книги, тем более - на бумажном носителе? Сейчас даже я всё читаю исключительно в интернете. Я очень сомневаюсь, что кого-то вдруг заинтересуют моя поэзия, моя проза, мои журналистские работы, которые до сих пор (кое-что) пылятся в шкафах моей сестры Веты. Но если даже заинтересуют, это легко можно найти в электронном виде. Я, конечно не могу быть неблагодарен детям за то, что они для меня сделали, они хотели как лучше. Хотели искренно и самоотверженно. И спасибо им за всё. Жёлтые лилии (вид с крыльца) Ромашки Итак, мы отвлеклись. Последние деньки нашего пребывания в Америке оказались отмеченными знойной погодой и не менее знойными обстоятельствами. Вита попала в серьёзную аварию на спидвее. Кто-то, нарушив элементарные правила езды, подрезал её на большой скорости, и её машина развернулась боком к несушимся на сумасшедшей американской скорости автомобилям. Могла произойти крупная авария с непредсказуемыми последствиями. К счастью, машин в это время на дороге оказалось не очень много, и в Виту врезалась только одна, остальные сумели среагировать. Тем не менее, машина пришла в полную негодность, её восстановление обойдётся в несколько раз дороже её стоимости. Вита получила небольшой ушиб ноги и сильнейший стресс. Лёва стремительно принялся устранять возникшие проблемы (вот вам американский подход!). В Америке без машины - как без ног, никто никуда пешком не ходит. Некоторых выручает автобус, но очень немногих, кто трудится "от" и "до", не остаётся после рабочего времени на авральные дела, живёт недалеко и тому подобное. Словом, это и жизнью-то не назовёшь! И вот мы успели посмотреть на новое приобретение наших детей (они это давно планировали, несчастье просто ускорило события) - у Виты новая современная, более комфортабельная и безопасная машина марки Acura (японской сборки, что немаловажно). Так что у нас хоть какое-то утешение, правда, с горчинкой. Acura А тем временем дата отлёта приблизилась вплотную. С подачи Лёвы мы зарегистрировались в нашей авиакомпании Continental как её постоянные клиенты и начали зарабатывать призовые баллы. Говорят, в какой-то момент набранные километры (скорее, мили) и часы налёта могут превратить в скидку стоимости билета. Но вряд ли это произойдёт в обозримом будущем. И, тем не менее, Continental нас не забыла: в канун отлёта я получил на свой электронный адрес полностью оформленные билеты (до этого у нас были только условные номера, сейчас прежних билетов, заполненных на машинке, почти нет в обороте) с указанием всех реквизитов: номеров мест, времени регистрации и посадки, даже gates, через которые осуществляется посадка - на оба рейса: Миннеаполис - Нью-Йорк и Нью-Йорк - Тель-Авив. Это упростило процедуру, не надо было всё это оформлять в аэропорту. Тем не менее, мы в дороге немного понервничали - первый самолёт опоздал с вылетом на 40 минут, мы боялись опоздать на второй рейс. Этого не произошло - самолёт оказался скоростным и съэкономил в полёте полчаса, нам даже пришлось немного подождать посадки. И вот мы над Атлантикой, последние 10 с половиной часов полёта (на восток летим быстрее, чем на запад, - помогает атмосфера, вращающаяся вместе с земным шариком; в Америку мы летели почти 12 часов). Приземляемся без помех. Израильтяне как истинные эмоционально настроенные (типа итальянцев) люди встречают удачную посадку овацией. Мы - дома. Барух hа-Шэм!..

Юдит Резник В январе 2008 года исполнилось 22 года со дня трагической гибели Юдит Резник. Ее памяти и посвящается эта статья. За этим 56-м по счету стартом американского космического корабля, в буквальном смысле слова, следил весь мир. Америка и Европа, Азия и Океания внимательно смотрели на экраны своих телевизоров. И, наконец, утро 28 января 1986 года. Космодром США на мысе Канаверал во Флориде. К космическому кораблю "Челленджер" направляется его команда - 6 астронавтов и простая американка, учительница Криста Мак Аулиф, включенная в состав экипажа по требованию общественности страны. В действительности это был самый эффектный и демократический космический экипаж США - мужчины и женщины, белые и черные, католики, протестанты, иудеи… Мир затаил дыхание. Старт. И на 85-й минуте мощный взрыв и все погибло. Глаза видели, но разум не воспринимал этой трагедии. " О, Боже! Нет! Нет! Нет! " - воскликнула первая леди Америки Нэнси Рейган, не в силах отвести взор от телевизора. В стране был объявлен трехдневный национальный траур, везде были приспущены звездно-полосатые флаги. Трагедия Америки сразу стала трагедией всего мира. Многие из нас, вероятно, помнят, как советское радио и телевидение внезапно прервало свои передачи и стало транслировать музыку Гленна Миллера, а затем дикторы зачитали телеграмму Михаила Горбачева президенту США Рональду Рейгану: "Мы, весь советский народ разделяем скорбь народов Америки…" - начиналось это соболезнование. Среди погибших астронавтов была Юдит Резник - вторая в Америке и третья в мире женщина в космосе. Совсем недавно журнал "Ньюсвик" назвал ее самой очаровательной из астронавток. Она прожила короткую, но яркую и насыщенную жизнь. Ее мгновенная гибель на глазах у всего мира была в полном контрасте с этой удивительной, одухотворенной натурой, любящей уединение. Юдит Резник Юдит Резник - внучка российского эмигранта родилась в Кливленде, Огайо 5 апреля 1949 года. Ее дед Яков Резник, родом из Киева познал все ужасы бесправного существования еврея в царской России. Преследования и унижения, погромы черносотенцев до революции, деникинцев и петлюровцев после нее. И как только представилась возможность, он эмигрировал в Палестину. Тогда, в начале 20-х годов советская власть еще не закончила сооружение прочного и непроницаемого железного занавеса, и оставались пока маленькие щели. В Палестине родился отец Юдит. Он рос и воспитывался в ортодоксальной еврейской среде и с ранних лет стал учиться в религиозной школе города Хеврона. Палестина в то время была подмандатной территорией Великобритании и, следуя старому, проверенному веками принципу " разделяй и властвуй ", англичане науськивали арабскую общину против растущей еврейской. Зловещей памяти кровавый еврейский погром 1929 года, который, при попустительстве британской администрации, учинили арабы в Хевроне, заставили семью Резников перебраться в Соединенные Штаты Америки. Поселились они в Кливленде и Яков стал работать резником при местной синагоге, полностью оправдывая свою фамилию. Сына он выучил на оптиметриста. Он стал работать, женился. Юдит родилась в Кливленде, но ее детские и школьные годы прошли в городе Акрон того же штата Огайо. Детство Юдит нельзя было назвать счастливым. Обстановка в семье была тяжелой. Ее мать - властная и настойчивая Сара Резник постоянно ссорилась со своим мужем и считала строгим воспитанием постоянное третирование своих двух детей. Юдит была тихим и послушным ребенком. Родители, а точнее ее отец, пожелал дать детям еврейское образование, и Юдит аккуратно посещала еврейскую воскресную школу все годы, пока не завершила среднее образование в обычной американской общественной школе. Прошла бат мицву. Мать решила, что у дочки хорошие музыкальные способности и Юдит, как ей это не претило, ежедневно несколько часов проводила за пианино. Она допоздна засиживалась в школе, не любила идти домой. Училась блестяще и, кроме того, была активным участником четырех школьных клубов - французского, физического, химического и математического, причем в последнем была единственной девочкой среди 15 мальчишек. Ее учителей и сверстников поражали математические способности этой девушки. Школьный учитель Юдит, который вел математику в ее классе, Дональд Наттер уже после ее трагической гибели вспоминал: "Я до сих пор вижу эту маленькую брюнетку в коротких носочках и цветных туфельках, тихую, как мышка. Но, когда в классе никто не мог ответить на мой вопрос, я всегда вызывал ее". Юдит блестяще окончила среднюю школу. Она получила 800 баллов из 800 в довольно сложном Scholastic Aptitude Test, что открывало ей двери самых престижных университетов страны, и выбрала она Карнеги-Меллон университет в Питсбурге. Мы уже говорили, что семейная атмосфера в доме Резников была далека от идеала. В постоянных ссорах матери с отцом Юдит всегда принимала сторону последнего. Когда ей исполнилось 17 лет, родители разошлись. По решению суда Юдит и ее брата отдали матери, тогда она совершает беспрецедентный шаг - подает в суд на собственную мать, выигрывает процесс и уходит к отцу. Но это уже было чисто формальным шагом, так как к этому времени Юдит окончила школу и практически навсегда покинула отчий дом. Сохранилось письмо Юдит матери, в котором она уже 28-летний доктор наук упрекала мать за то, что она лишила ее детства и до конца своей короткой жизни Юдит не общалась с Сарой Резник. Напротив, со своим отцом Мелвином Резник Юдит была в хороших отношениях и именно по его совету стала учиться дальше и в 1977 году защитила докторскую диссертацию в Мерилендском университете. Ее диссертация была посвящена влиянию электричества на сетчатую оболочку глаза. Но до того как стать доктором наук Юдит Резник с отличием окончила университет в числе первой пятерки лучших студентов. В университете она изменила любимой математике и стала инженером-электриком. Университет много дал Юдит и не только в интеллектуальном плане. Она упорно изучала не только обязательные для специальности предметы, но училась риторике, принимала активное участие в студенческом самоуправлении. Сокурсники уважали ее за серьезность и целеустремленность. Но не была Юдит, так называемым "синим чулком". В ней с одинаковым постоянством уживались серьезность и веселось, умение упорно работать и бездумно веселиться с друзьями. Но не любила она никого допускать в свой собственный внутренний мир. Университет дал Юдит не только солидную математическую и инженерную подготовку, а, кроме того, и мужа. Сразу после торжественной церемонии получения дипломов она и ее однокурсник Майкл Алдак после традиционной хупы в синагоге Beth El в Акроне становятся мужем и женой. Но Майкл не был ее первой любовью. Любила она, и отвечал ей взаимностью ее школьный друг Лен Нами. Но, во-первых, он не был евреем, во-вторых, показался отцу Юдит не слишком респектабельным женихом для его дочери. Юдит опять послушалась отца. Забегая вперед, необходимо отметить, что именно Лен сыграл большую, а может быть и решающую роль в том, что Юдит стала астронавтом, но об этом несколько ниже. После окончания университета, Юдит стала работать инженером-конструктором в радиовещательной корпорации, а затем переходит на работу в национальный институт здравоохранения. Брак Юдит и Майкла оказался непрочным, через пять лет совместной жизни они развелись. Никто не знает истинной причины развода. Поговаривали, что муж хотел иметь ребенка, а Юдит считала, что еще рано. Но разошлись они мирно и остались не врагами, как это часто бывает при разводах, а хорошими друзьями. Ходили слухи, что истинным виновником развода стал Лен. Сразу же после развода, Юдит посылает ему открытку, что теперь она свободна. Но их общие друзья в один голос утверждают, что никакой прочной связи между Леном и Юдит не было и, как бывший муж Майкл, Лен был и остался ее хорошим другом. Летом 1977 года Юдит прочитала в газете, что американское космическое агентство НАСА объявило набор в группу астронавтов, и что на сей раз будут приниматься и женщины. В штаб-квартире этой организации заявление Юдит, разумеется, приняли, но заявили, что шансы у нее практически нулевые. Докторская степень - это, конечно, очень хорошо, но преимущество будет отдано тем, кто умеет летать, и имеет лицензию летчика. Ведь по тогдашним понятиям считалось, что астронавт это, прежде всего летчик. Далее Юдит сказали, что число заявлений приближается к восьми тысячам, а принято будет только 35 человек, а из них всего 6 женщин. Другой человек опустил бы руки, но не Юдит. Немедленно она связывается с Леном, который к тому времени стал профессиональным летчиком и работал на канадских авиалиниях. С его помощью Юдит научилась летать, но для получения лицензии летчика надо было не только уметь летать, но и сдать три сложных профессиональных экзамена. Юдит сдает их, и как обычно, блестяще. Она набирает на самом главном 100 баллов из 100, а на двух остальных 98 из 100. Сразу же телеграфирует об этом в НАСА и, надо полагать, что это произвело соответствующий эффект. Среди шести принятых женщин- астронавтов была и Юдит Резник. Правда, друзей и родственников удивил этот неожиданный шаг. После получения докторской степени перед Юдит открывалась довольно успешная и престижная научная карьера в той области, которая ей, несомненно, нравилась. И вот вдруг такой резкий и неожиданный поворот. Тем более это было удивительным, что прежде Юдит не придавала большого значения космическим исследованиям. Она с интересом смотрела по телевизору за стартами и возвращениями космических кораблей, за первыми шагами американских астронавтов на Луне, но это был обычный интерес к чему-то новому. Как вспоминали ее друзья и родственники, никому и нигде до лета 1977 года Юдит не говорила о проснувшейся в ней интересу к космосу. Ни до того, ни после возвращения из своего первого космического полета, Юдит никогда не утверждала, что о профессии астронавта мечтала с детства. Началась работа в совершенно новой для Юдит области. Руководство НАСА сразу же определило ее амплуа: астронавт- исследователь. Пришлось снова много и упорно изучать новые, прежде незнакомые приборы и методы наблюдений. Специфику работы в непривычной атмосфере, когда отсутствует сила земного притяжения. Юдит успешно справляется и с теорией и практикой работы в непривычных условиях невесомости. В конце августа 1984 года состоялся первый космический полет Юдит Резник в составе экипажа космического корабля "Дискавери". Юдит была единственной женщиной в составе этого экипажа и пятеро мужчин ревностно наблюдали за ее работой. Сразу же после возвращения на землю командир экипажа полковник Генри Хартсфид заявил: "Юдит была лучшей из нас. Она никогда бы не была удовлетворена быть второй лучшей". Другой член этого космического экипажа морской летчик, капитан Майкл Коутс охарактеризовал Юдит, как исключительно приятного человека: "В подавляющем большинстве случаев она была идеальным астронавтом" - заявил он, когда спросили его мнения о профессиональной подготовке Юдит. В своем первом космическом полете Юдит провела 144 часа 57 минут и проводила довольно сложные научные наблюдения. Неоднократно транслировались ее репортажи на землю. В своем первом репортаже на вопрос, какой она видит землю из космоса - Юдит с волнением ответила: " Как красива наша земля! ". Много раз в сеансах космической связи на земле с удовольствием наблюдали, как эта красивая женщина, в буквальном смысле слова, порхает в состоянии невесомости в кабине космического корабля, и ее темные кудри поднимаются над изящной головкой. После возвращения на землю о Юдит много писали, ее просто осаждали репортеры, но не любила она этого шума и всячески старалась уклоняться от него. Но, как говорится, положение обязывало принимать участие в пресс-конференциях, отвечать на вопросы умные и глупые, а иногда и просто провокационные. Так, когда ее однажды спросили, как она соблюдала каноны иудейской религии в космосе, то Юдит ответила просто, что в этих специфических условиях их нельзя было соблюдать. Затем добавила, что ее еврейские корни глубоки и прочны и она никогда не собирается от них отказываться. Практически на всех этих пресс-конференциях Юдит обязательно подчеркивала, что она не первая женщина в космосе, а только вторая в Америке и третья в мире и что она надеется, что у нее все еще впереди. На вопрос о том, как она относится к элементам риска в этой новой для нее профессии - Юдит ответила, что ей и в голову не приходило, что она занимается чем-то уж очень опасным. Также отвечала она и родственникам: " Я уже большая. И не надо разговаривать со мной, как с маленькой девочкой, которая боится войти в темную комнату". В свой второй космический полет Юдит захватила с собой небольшое колечко и сердечко, которое намеревалась вручить своим племянникам, детям ее брата. Но не суждено было им получить эти сувениры от своей известной во всем мире тети. На поминальной молитве в синагоге города Акрон, той самой синагоге, где проходила и бат мицва, и бракосочетание Юдит Резник губернатор штата Огайо сказал: "Она знала, что будет в космосе, как дома и навсегда осталась в нем". Юдит Резник не забыли не только в Америке. Сразу после ее трагической гибели советские астрономы назвали в ее честь один из вновь открытых кратеров на Венере, а также и один из крупных астероидов. Так, что ее имя действительно осталось навечно не только в людской памяти, но и в любимой ею космосе. На праздновании своего тридцатилетия в откровенной беседе с одним из своих друзей Юдит сказала: "Я никогда не буду старой". И такой она осталась в памяти людей земли - молодой и прекрасной женщиной из космоса. Автор: Илья Куксин Источник: berkovich-zametki.com/.../Nomer12/Kuksin1.htm Перепечатано отсюда

Намекаете на фотошоп? Клянусь, чес-слово, не пользовался! "Виноват" объектив: уж больно красиво рисует...

Рената ОЛЕВСКАЯ Рената Олевская – поэт, автор-исполнитель собственных песен. Живет в Калифорнии. «Обосновавшись в Сан-Диего и полюбив это место с первого взгляда, Рената нашла свое призвание в сочинении городской лирики с ''калифорнийским акцентом''. Ее глаз цепко схватывает неординарные события и черты нашего быта, а рука не устает все это записывать». Борис Гольдштейн Вы начали писать песни в 14 лет. Что послужило толчком? Это было лето олимпийского 80-го года. В школах всем родителям настоятельно рекомендовали вывезти на лето детей из города, чтобы оградить их неокрепшие светлые души от тлетворного влияния западных спортсменов и туристов. И я, по сути, впервые поехала в пионерские лагеря, причем, на все три месяца. Мне там страшно понравилось, в особенности, в последнюю смену - туристическую. Там некоторые инструктора играли нам на гитарах. И все! - я была в полном восторге и мысль научиться играть меня уже не оставляла. Кроме того, в этом же году ушли из жизни мои любимые Джо Дассен и Владимир Высоцкий. Я действительно переживала их смерть, мне тогда было тринадцать лет. Хотелось подбирать и петь их песни, и через год я записалась в музыкальную школу по классу гитары. Первой песней собственного сочинения была песня «Музыкальный магазин», написанная в день покупки гитары. Какие песни, каких авторов вы знали в то время? Конечно, слушала Высоцкого, многое из Окуджавы, многое из Долиной, дуэт Никитиных, совсем чуть-чуть Галича. Моя тетя часто пела мне, аккомпанируя себе на рояле, песни Вертинского. Мне очень нравился ансамбль-трио «Меридиан». Было много разрозненных песен: например, я часто пела песню «Дом» (Мимо текла, текла река...), песню Наума Лисицы «Вальс в ритме дождя», «Вы не из Витебска?» Роберта Рождественского. К этому надо добавить, что я знала наизусть кучу песен из репертуара Руслановой, весь репертуар Пугачевой… и еще множество романсов, и военные песни, и почти все советские, и много дворовых песен, кучу песен из кинофильмов, одесские песенки. Ну, и конечно, народные песни и баллады на русском и украинском языках. Короче, я была переполнена различными песнями всю мою жизнь, с самого детства. У нас было так: либо работало радио, либо пели мама с бабушкой; иногда подключались мои папа и брат. Могу добавить, что моя мама и мои дочки тоже пишут песни, но мама, в основном, пишет на идише, а дочки по-английски. Нет ничего удивительного в том, что я продолжаю песнями заниматься, но уже выбрав свою собственную дорожку. Кого сейчас вы цените? Можно ли сказать, что кто-то оказал или оказывает на вас влияние? Я обожаю песни Окуджавы, Вертинского, Галича, Высоцкого, Городницкого, Вероники Долиной, Новеллы Матвеевой, Макаревича. У некоторых других авторов мне очень нравятся отдельные песни, например у Визбора, Дениса Давыдова, Анчарова, Кочеткова, Кима, Розенбаума, Певзнера, Шаова, Елены Казанцевой, Бориса Полоскина. Из современных американских авторов хотелось бы отметить Игоря Демичева, Александра Зевелева, Анатолия Постолова и Александра Быстрицкого. Если спросить меня, какие песни меня прельщают больше всего, я бы ответила: «темпераментные». Темперамент – это не обязательно быстро и громко; главное – энергетический заряд; это очень даже может быть медленно и тихо. Важны мысль и энергия: «не горящий - не зажжет». Данное утверждение не означает, что мне нравится все, что темпераментно. Темпераментный бред ничем не лучше бреда вялого. В виду, безусловно, имеются только вещи интересные и художественные. Пишете ли песни на чужие стихи? Да, но редко. Это происходит только в том случае, если прочитав или услышав стихотворение, я настолько им покорена, что музыка появляется сама собой, она как бы уже заложена в нем - я ее уже как бы слышу и просто напеваю. Так случилось со стихом Ильи Эренбурга «Когда я был молод была уж война»; однажды я написала музыку сразу на три окуджавских стиха, из которых, как потом выяснилось, два уже являлись песнями. Но все равно, теперь есть и мои варианты. Так было и со стихом Татьяны Бек «Я буду старой, буду белой». У меня есть песни на некоторые стихи Есенина, Блока, Вероники Тушновой и еще нескольких поэтов. А недавно, совершенно случайно, я открыла для себя абсолютно потрясающего поэта Льва Мея. Лев Мей был современником Пушкина, он тоже рано ушел из жизни, успев написать намного меньше, чем Пушкин, но у него есть настолько удивительные вещи, звучащие абсолютно современно! Я взяла гитару и спела их, получились песни - к примеру, песня «Помпеянка» (Плясунья). Это никогда не бывает по заказу, только если стих пронимает. Пишете ли вы еще что-нибудь, кроме песен? Стихи, прозу? Пишу. У меня есть стихи, которые я не перекладываю на музыку. Некоторые стихи должны жить сами по себе, не любой стих является потенциальной песней. Это как балет: пантомима и музыка могут существовать самостоятельно, но, соединяясь, они рождают балет, ... или не рождают. Мне сложно это объяснить, я всегда внутренне чувствую какой стих просится стать песней, а какой нет. Умение играть на гитаре и писать музыку я считаю преимуществом, потому что музыка привносит дополнительные эмоции и усиливает акценты. С другой стороны, музыка – это увеличительное стекло, она наводит резкость, и поэтому очевидно что слабым стихам никогда не стать хорошей песней. Теперь насчет прозы. Прозу я пишу, но крайне редко. Проза совершенно другой жанр, она требует большей усидчивости, песни же иногда сочиняются на ходу или за рулем на хайвее. В поэзии я очень ценю лаконичность, когда минимум слов выражают задуманное, когда слова «на вес золота». По принципу «седьмого чемоданчика» Генриха Белля слова перекладываются из большого чемодана во все меньший и меньший, отсекая все лишнее. Как вы пишете песни? Что раньше появляется стихи или мелодия? Стихи рождаются первыми, - мелодия в авторской песне вторична по определению. Иногда они появляются почти одновременно, но только почти - «первым было слово». Рецепта написания песен у меня нет - есть необходимые, но, конечно же, не достаточные условия: - Выношенная или мгновенно вспыхнувшая изначальная идея. - Первая фраза, из которой, как из клубочка, начинает виться песня. - Полное уединение или же людное место, где меня никто не знает и я никого. - Пачка сигарет. - Светлое состояние души, пусть даже и грустное, но светлое. - Не скажу, это мой секрет. Все ли ваши песни принимаются с восторгом или иногда случается критика? Как вы вообще относитесь к критике? Как ваши друзья и близкие относятся к вашим песням? Восторг, как и восток – дело тонкое. Восторгами в моей семье не разбрасываются. То есть, я их не ожидаю. Если какая-то песня вдруг действительно вызывает у кого-то из моих родных подобные эмоции, то я начинаю ощущать себя на десятом небе. В определенной мере я благодарна им за некую сдержанность в отзывах: когда будни становятся праздниками, не остается праздников. Но это касается моих новых песен. Относительно же устоявшихся, уже родных песен – к ним у моих домашних отношение как к семейным ценностям. Как правило, мой муж первый, кто слышит новые вещи, и его реакция для меня важна. Ситуация выглядит примерно так: если песня ему очень понравилась, то ей гарантирован успех у всех остальных слушателей - это уже проверено и можно не волноваться. Есть и другие люди, чья критика меня интересует и к кому я прислушиваюсь, но это только в случае, когда их критика конструктивна. В основном же я все-таки полагаюсь на свое мнение и свою внутреннюю критику. Конечно, если моя песня нравится многим людям – это высшее наслаждение, но в первую очередь она должна нравиться мне самой. Иначе как же я буду ее петь? На критику я никогда не напрашиваюсь – зачем? Мой главный судья – я сама. Я, к счастью, не придворный поэт или песенник. То, что я делаю, не обязано нравиться всем - я пишу как хочу, что хочу и о том, что волнует. Я могу себе это позволить потому, что не зарабатываю песнями на жизнь, к великому моему счастью. Не хочу называть имена, но есть талантливейшие авторы, написавшие песни-шедевры! И вот эти же авторы на определенном этапе попадают в ситуацию «надо писать». И когда я слушаешь их вынужденные комерческие творения, становится грустно и горько. Но это жизнь, что поделаешь... Относительно моих близких и друзей: им по определению не могут не нравиться мои песни, ведь песни - суть я сама, они часть меня. Конечно, одни песни им нравятся больше, другие меньше, но, в принципе, если это мои близкие люди, значит, они меня любят, соответственно, они любят то, чему я отдаю большую часть своей жизни. Как Вы считаете, в чем Ваши сильные стороны, как автора? С детства я любила слушать сюжетную поэзию и сюжетные песни. Ведь это так замечательно: в двух-трех куплетах - буквально штрихами -запечатлеть сюжет так, чтобы было все понятно и чтобы запомнилось. У меня много сюжетных песен - думаю, что это одно из моих преимуществ – мой, если позволите, конек. Ну, и, наверно, мои веселые песни - это не очень распространенное явление, особенно учитывая, что это шуточки в женской интерпретации. И еще я заметила, что людей интересуют мои песни о нашей эмигрантской жизни. Вообще-то самой говорить о своих преимуществах немножко не с руки, мне больше нравится, когда о них говорят другие люди. К примеру, Борис Гольдштейн - первый организатор американских слетов - говорит, что мое основное преимущество в образности. Как вы проводите свободное время? Чем увлекаетесь? Мы с мужем часто ездим по «странам и континентам». Возвращаясь, я привожу с собой песни, это мои самый дорогие сувeниры. В свободное время я много читаю и часто езжу на океан, в Ла Хойю – приокеанический район Сан-Диего - многие песни написаны именно там, в маленьком кафе. Люблю болтать со своими дочками, - они даже не подозревают, как часто являются моим вдохновением. Еще у меня есть хобби – я делаю сережки и кулоны из натуральных камней, и научила этому дочек. Я обожаю камни, постоянно езжу на всякие шоу минералов. Смешно, но у меня об этом нет пока ни одной песни. Когда вы – на сцене, вы чувствуете себя любителем или профессионалом? Я могу назвать себя артистом, потому что когда выступаешь с сольным двух-трехчасовым концертом, ты - артист. У меня было довольно много сольных концертов, в разных городах и странах. Это потрясающее ощущение, когда незнакомые люди специально приходят слушать твои песни. Я не пишу для сцены, но когда накапливаются песни, очень хочется ими поделиться. По-моему, у вас мало песен о любви, личных, так сказать, песен. Вы закрытый человек? Разве мало? По-моему много, у меня много лирических песен. Многие из них записаны на первых трех дисках - «Не работают в Америке пословицы», «Ночью все светофоры зеленые» и «Соломенное кружево». Сейчас идет запись четвертого диска, на нем тоже будет много лирики. Но на диск попадают не все песни подряд - некоторые из них «недисковые», слишком лично-интимные. Я оставляю за собой право не быть узнанной и рассмотренной до деталей. Это скорее не признак закрытости – это инстинкт самосохранения личной жизни. Когда-то я написала такие строчки: Поэт всегда стриптизер, Поэт – стриптизер души. И если стриптиз для тебя позор – Лучше стихов не пиши. Я пишу о многом, но не все публикую. В моих песнях и так сказано многое. В некоторых ваших стихах попадается изысканная рифма, неожиданный образ. «Камни, круглые, как печеньица», или «Папоротник по воротник, и огурцами пахнет родник… К дереву гриб сыроежка прижат, в шляпке воды накопил для ежат». Это очень красиво. Видно, что вы неравнодушны к форме, к деталям. Вы можете сказать, кто ваши учителя в поэзии? Что такое поэзия? – это проникновенно-изысканное выражение мыслей и эмоций. В противном случае поэзия теряет смысл и превращается в зарифмованную прозу. Однажды мы с мужем, сидя на пляже, вспоминали вслух стихи любимых авторов. Когда дошла очередь до Мандельштама, мы с удивлением обнаружили, что не помним точно одну из его строк: «так встречай же скорей... - ...ленинградских ночных фонарей». Забытый образ, очевидно, был желтым, и мы попытались восстановить его - не получилось. Когда вернулись домой, открыли томик стихов и, конечно же, увидели «рыбий жир ленинградских ночных фонарей». Так мог написать только Мандельштам! Неповторимость образов – одно из главных достоинств в поэзии. А учителей у меня было много, всех не перечислишь. В детстве моя бабушка часто декламировала Надсона, Жуковского, Пушкина, Маяковского, Есенина. Позже, когда я научилась читать, читала много Некрасова, я его очень люблю. Потом пришли Блок и Лермонтов, потом все остальные. Учителями в поэзии могут быть не только поэты. Например, когда читаешь Макса Фриша, Набокова или Паустовского, восхищает поэтическая образность их прозы. Точно так же точно может влиять живопись. Пару лет назад в Вене мы с мужем стояли перед картиной Гюстава Климта «Поцелуй», и невозможно было отвести глаза. К тебе прижимаюсь счастливая я... – такой мне запомнилась Австрия - дождливая, тихая Австрия, хранящая Климта шедевр. Цветов разогретые венчики, мужчина, целующий женщину... - О, Вена! - увековечены фонтаны дворца Бельведер. У вас много «песенных сувениров», зарисовок, этюдов. Не хотелось бы вам в ваших песнях прорваться иногда куда-то поглубже, за рамки «сувенирности», так сказать? Во-первых, песен-сувениров ни так уж и много – я еще не видела Антарктиды, Австралии и, к сожалению, никогда еще не была в Израиле.Во-вторых, зачем прорываться за рамки, которых нет? Ведь «сувенир» - это не просто описание природы или улиц. «Сувенир» несет в себе мои ощущения, мою философию, мои мысли и память о том или ином месте, и там всегда присутствую сама я. К примеру, песня «океан Баха» - это песня-этюд. Но ведь это мои взаимоотношения с океаном. Я всю жизнь мечтала жить у моря, а живу у настоящего Тихого океана! Как же о нем не петь? В Лос-Анжелесе живет поэтесса Марина Генчикмахер. Мне было очень приятно, когда однажды она написала о моей песне-зарисовке «Подол», что эта песня могла бы заменить собой курс лекций по педагогике. Что такое авторская песня? АП – это когда приятно не только ушам, но и мозгу, и душе. Как вы относитесь к инструментальным аранжировкам в бардовской песне? Это непростой вопрос. Существует расхожее мнение, что АП – жанр интимный и проникновенный, и дополнительный аккомпанемент ему только мешает. На этот счет у меня есть конкретные контр-примеры некоторых известных дисковых записей. Мне кажется, что ненавязчивый, тонкий, профессиональный аккомпанемент делает звучание песни более насыщенным, и в этом случае он не помеха. К сожалению, подобных примеров немного, музыкальное сопровождение такого класса встречается очень редко. Беда не то, что дополнительный аккомпанемент вошел в моду, а то, что с его помощью иногда пытаются скрыть творческую беспомощность. Критерием для меня является тот факт, что и Долина, и Окуджава, и Галич, и Высоцкий прекрасно обходились «без ансамбля». Иногда я думаю, что отсутствие сопровождения – это своеобразный «лакмус-тест», и его хотелось бы выдержать. Недавно в одной передаче об актере было произнесено, что актер – это его роли. Т.е. актер вкладывает в роли свое, человеческое, а персонажи, в свою очередь влияют на актера. Мне кажется, это в еще большей степени можно сказать об авторе. Вы согласны с таким утверждением, что автор – это его песни? Актерам театра сложнее, чем нам, бардам. Актерам роли, так или иначе, раздают, а мы их пишем и выбираем себе сами. Да, я, безусловно, согласна, что автор – это его песни. Единственное что – персонажи влияют не только на актера, но и на зрителя. Поэтому я думаю, что очень важно своими песнями посылать пространству добрую энергию. Песня – это сильная эмоция, но об одном и том же можно сказать угрюмо, а можно светло. Светлым человеком был Высоцкий, такими же были Окуджава и Галич, такими были Вертинский и Визбор, светлые песни у Городницкого, Долиной, Кима, Певзнера и Розенбаума, - о чем бы они ни писали. Эту способность нельзя купить в магазине и невозможно сымитировать. Это то, что покоряет и притягивает больше всего – положительная энергетика. Я назвала имена известных авторов, но потому, наверное, они и известны, и любимы. Вы религиозный человек? Это очень деликатная тема. Я думаю, что религия – это потенциальный источник умиротворения в нашем сложном, неустойчивом и загадочном мире. (Но, конечно, не любая религия и, тем более, не доведенная до фанатизма.) Религия – явление весьма полезное и мудрое. Моя мама - религиозный человек. Каждую пятницу, в Шабат, мама зажигает свечи и молится за нас, и я ей за это благодарна. Повлияла ли эмиграция на ваше творчество? Существует целая плеяда эмигрантских поэтов и прозаиков, и это не случайно - эмиграция меняет отношение к языку. Так же как кольцо на бархатном подносе сильнее притягивает взгляд, так и русский язык: в эмиграции - он уже не данность, а преимущество. Появляется некое ощущение изысканности и избранности на фоне новой языковой среды. Соответственно, на родной язык обращаешь более пристальное внимания. Кроме того, эмиграция – это, так или иначе, шок. А шок иногда пробуждает способность ясновидения и другие чудеса. Так что поэзия – это еще очень даже безобидное последствие шока. Но это в общих чертах. У меня же лично весь доамериканский период жизни носил характер творческой беременности. Я потихоньку писала одну-две песни в год, но круг общения был намного уже, чем тут, в Штатах, и писала я, практически, для себя самой. Ведь одни и те же люди одну и ту же песню больше десяти раз воспринимают с трудом. Так получилось, что в Киеве я не пересеклась ни с кем из представителей АП-клубов и никогда не бывала на слетах. Возможно, в какой-то мере это объясняет отсутствие ностальгии. Все упущенное я наверстала на новой родине, так что Америке я обязана очень многим. Песня «А Ла-Хойя – это место неплохое» наполовину написана на идиш. Что можете сказать в свое оправдание? В детстве мои тети, бабушки и мама с папой часто переходили на идиш. Когда я их спрашивала на каком языке они говорят, они отвечали «на французском». Позже я частично расшифровала этот «французский», потому что фразы повторялись. И когда они говорили «гэен шлуфэн», я понимала, что сейчас меня начнут укладывать спать, а когда о ком-то говорили «цыдрейтер» или «мышыгэнэ коп», я уже знала, что это явно не комплименты. «Пуным таерс» означало, что все в порядке и ругать не будут. Для меня идиш навсегда остался очень эмоциональным языком. Память сохранила эти детские воспоминания, и однажды, прогуливаясь по моей любимой Ла-Хойе, я чисто подсознательно начала сочинять «аф идиш». Признаться честно, эта песня вмещает почти пятьдесят процентов моего словарного запаса на идиш. Но что интересно - эта песня бесконечна. Тот вариант, который записан на первом диске - он неполный и не окончательный. После этого успели сочиниться еще несколько куплетов. В новом варианте эта песня войдет в мой четвертый диск, что, в принципе, уникально, так как ни одна другая песня в моих дисках не повторяется. Есть ли темы, на которые не стоит писать стихи? Есть. Например, стихи о Музе. Еще в детстве, когда я читала сочинения моих любимых поэтов и наталкивалась на стихи, в которых на полном серьезе воспевалась Муза (не конкретный человек, а поэтическая Муза), мне почему-то начинало казаться, что в этот момент поэту просто не о чем было писать. И сейчас, когда читаю подобные строки, мне становится смешно. Что для вас является признаком успеха: количество зрителей на концертах, продажа дисков, чьи-то добрые слова, то, что ваши песни исполняют другие люди? Я счастлива, что со всем вышеперечисленным у меня все в порядке. Но среди кульминационных моментов я бы назвала два: первый, это когда Александр Моисеевич Городницкий выбрал мою песню «Актриса», и она вошла в фильм «Материки Александра Городницкого», я ее там пою. И второй, это когда Александр Моисеевич посвятил мне стих. Дело в том, что я очень люблю и ценю песни Городницкого, он для меня не просто корифей АП - он признанный мною корифей, я поклонница его творчества. И то, что этот человек оценил мои песни, для меня является моим личным Оскаром. И, безусловно, я очень радуюсь, слыша свои песни в чужом исполнении – для автора это высшая степень признания. Я слушала как исполняли в Нью-Йорке моего «Карлика», в Сан-Франциско «Негативы», «Гаваи», «Автоответчик» и «Туфельки», в Денвере и Питтсбурге «Русский магазин», в Сиэтле «Папоротник». Мне было бесконечно приятно. Нуждается ли песенник в обществе других песенников? Да, конечно. Но только в том случае, если авторы друг другу интересны и ценят творчество друг друга. В противном случае лучше часто не встречаться. В смысле творческого общения вариант «человек он 'не супер', но чертовски талантлив» для меня предпочтительнее человека милого, но пишущего ахинею. За талант я могу простить, конечно, не все, но многое, а вот с заинтересованным видом скучать у меня плохо получается. Рената, спасибо за интересный разговор, искренние ответы. Новых вам песен и концертов! Вопросы задавал Владимир Крастошевский Источник: http://www.renataole.com/publications/Inte...stoshevsky.html Перепечатано отсюда

Баку (окончание) В министерстве моё возвращение было воспринято прохладно. Создавалось впечатление, что я сам себе устроил отстранение от исполнения важных и ответственных должностных обязанностей. Министр сказал: - Вернулся? Ну, что же, кстати. Сейчас надо срочно заканчивать заявочную кампанию и ехать в Москву на защиту фондов на будущий год. Поторопись! А то ты слишком уж долго отдыхал!.. Вернувшись из Москвы, где мне удалось "пробить" беспрецедентную поставку Минсельстрою Азербайджана в будущем году автомобилей-самосвалов, я задумался: а зачем мне, кстати сказать, эта должность? Будь я хапугой, цены бы такой должности не было: я брал бы "в лапу" за каждый самосвал, бульдозер и экскаватор, никуда не делись бы от меня и те, кому я оформлял бы машины в личную собственность. Но я - это я, и не зря, по слухам, в районных организациях Минсельстроя про меня говорили: - А на месте главного механика там сейчас работает русский дурак, не знаешь, с какого боку к нему подойти. Кабинета у него нет, в коридор он ни за что выходить не хочет, говорит, что у него от работников отдела тайн нет. Как работать, - не понятно!.. Вдобавок заработная плата у меня в министерстве была чуть ли не в полтора раза меньше, чем тогда, когда я работал конструктором (там постоянно платили премиальные, а в сельском строительном министерстве о таком и не слышали - было хроническое невыполнение почти всех плановых показателей). Вот я и подумал: а не махнуть ли мне рукой на такой высокий пост, когда моя фамилия отпечатана во всех республиканских телефонных справочниках, и не попроситься ли обратно в КБ, пока меня ещё помнят? Я попросил своего товарища, начальника одного из конструкторских отделов КБ Льва Архарова разведать обстановку, побеседовать о моём возможном возвращении с руководством. Он подтвердил, что меня, действительно, не забыли и готовы принять обратно на должность инженера-конструктора первой категории. Тогда я официально через канцелярию подал на имя министра заявление с просьбой уволить меня по собственному желанию, рассчитывая, что мне потребуются две недели для отработки со дня подачи заявления. Но министр пришёл в бешенство и приказал уволить меня немедленно, а возложение моих обязанностей возложить на моего заместителя Михаила Вальшина. Ему была непонятна моя чёрная неблагодарность: он взял меня "из грязи в князи", дал "хлебную" должность, где до меня и после меня другие зарабатывали себе целое состояние, и вдруг такой демарш! Миша занимал моё кресло недолго - вскоре в него сел бывший управляющий Автоэкспедиционным трестом, который у себя в тресте получал куда более солидную зарплату, чем в министерстве. Но статус и возможности главного специалиста министерства, видимо, открывали перед ним куда более перспективные возможности, которые я-дурак не использовал. Я же привык получать лишь то, что значилось в бухгалтерских документах. И никогда об этом не жалел. В КБ меня приняли как своего, как будто я никуда не уходил. Дали мне рабочее место, кульман и тут же поручили конструкторскую разработку нового привода одного из изделий, у которого изменились условия поставки силовой установки: вместо хвостовика, на который раньше насаживался шкив, теперь мотор имел всего лишь карданную крестовину, и шкив устанавливать было не на что. Я быстро спроектировал литую опору с муфтой, служившую базой для установки приводного шкива. Пригодились навыки, полученные в отделе Главного конструктора Ярославского моторного завода. После успешного внедрения этой конструкции меня пригласили на работу в серийный конструкторский отдел головного завода, расположенного далеко от города, на Апшеронском полуострове, на должность начальника конструкторской бригады. Это было повышение в должности и зарплате, и я согласился. Завод стремительно развивался, ему поручалось освоение всё новых и новых видов продукции авиационной номенклатуры, расширялся и серийный конструкторский отдел, в котором было уже 5 конструкторских бригад. В дальнейшем организовали ещё один отдел под продукцию "закрытой" номенклатуры. Возникла проблема организации экспортных поставок продукции, что требовало серьёзной переработки конструкторской документации под экспорт а также разработки и издания экспортной эксплуатационной документации на русском и иностранных языках - в соответствии с требованиями заказ-нарядов, выдаваемых нам ГИУ ГКЭС (Главным инженерным управлением Государственного комитета по экономическим связям с зарубежными странами) и В/О "Авиаэкпорт" (Внешнеторговым объединением по поставкам авиационной техники). Не знаю почему, но руководство всеми конструкторскими работами по экспорту в звании ведущего инженера было поручено мне. Я многократно выезжал в командировки в ГИУ ГКЭС и В/О "Авиаэкспорт", министерство авиационной промышленности, министерство обороны и ГУ ВВС (Главное управление военно-воздушных сил), внешнеторговые издательства. На территории головного завода была организована типография, печатавшая паспорта на русском и иностранных языках. Контроль за экспортными паспортами был возложен тоже на меня. В 1980-м году я был командирован на 21 день в авиакомпанию "Таром" Румынских авиалиний в Бухаресте, в связи с возникшими у потребителя вопросами по эксплуатации наземного кондиционера нашего изготовления. Между тем, я не переставал руководить выпуском стенгазеты "Конструктор", читать которую приходило всё руководство даже уже не завода, а авиагрегатного объединения - генеральный директор, главный инженер, секретарь парткома. Газета была красочной, злободневной и имела высокий рейтинг в глазах ИТР (инженерно-технических работников). Однажды генеральный директор по инициативе секретаря парткома вызвал меня к себе: - Послушай, мы тут посовещались и решили обратиться в ЦК партии за разрешением начать выпуск для нашего предприятия многотиражной газеты. Лучше тебя это дело никто не "провернёт". Подготовь от имени районного комитета партии обращение в ЦК на эту тему. С секретарём райкома договорённость имеется. Глеб в армии. Служил в ПВО. Довольно успешно. Я подготовил текст обращения и отвёз его в райком. С некоторых пор в моём кабинете стояли две пишущих машинки - обычная "Оптима" немецкого изготовления и венгерская наборно-пишущая, печатающая типографским шрифтом. Услугами машинисток я не пользовался, все документы готовил и печатал сам. Это до сих пор служит мне хорошую службу при работе на компьютере. Любой документ я мог оформить эффектно и красиво. Думаю, что моё обращение в ЦК пошло без переделок. И вот, через некоторое время на заводе началось комплектование кадров редакции многотиражной газеты. Нужны были профессиональные журналисты с опытом газетной работы. Один такой журналист Аслан Зейналов (азербайджаноязычный) довольно быстро нашёлся. Мне предложили стать редактором русской части газеты, но с одним условием - срочно вступить в партию. Я ответил дипломатично, что меня не устраивает должностной оклад - в два раза ниже того, что я получаю сейчас (на самом деле мне не улыбалась перспектива вступления в партию). Тогда в производственном отделе отыскалась женщина, работавшая диспетчером, у которой был диплом журналиста и членство в партии. Мне сказали: - Мы назначаем на должность редактора вот эту женщину. Её зовут Роза Чернышёва. А ты будешь её заместителем вне штата. Помоги ей. Хорошо?..Я, конечно, согласился. И впоследствии, когда Роза ушла на год в декретный отпуск, мне довелось без отрыва от производства исполнять её обязанности. Я много писал, и не только на производственные темы. Некоторые материалы стенной газеты дублировались в многотиражке. Мы с периодичностью 1 раз в две недели давали литературные страницы с рассказами, стихами и переводами азербайджанской поэзии. Я часто бывал в издательстве "Азербайджан" (главное издательство республики, где печатаются почти все газеты и книги, издающиеся в Баку), союзе журналистов Азербайджана. Совершенно случайно в союзе журналистов я познакомился с профессиональным поэтом Рефиком Зека Ханданом, который стал моим близким другом. Его стихи в моём переводе, так же, как стихи других азербайджанских поэтов часто печатались в газетах, журналах и альманахах, издававшихся в Баку. В конце концов, я стал известен. Когда число публикаций стало значительным, я подал документы на вступление в союз журналистов. До сих пор у меня хранится членский билет союза журналистов СССР. Ну как без пера? Между тем, политическая ситуация в Баку и Азербайджане в целом под влиянием общей ситуации в стране в пору так называемой перестройки становилась явно неуправляемой. К политической власти пришёл Народный фронт под водительством психически неуравновешенного Эльчибея. На главной площади Баку бесновались сотни тысяч так называемых борцов за народное счастье под националистическими лозунгами. На улицы стало опасно выходить, и после 8 часов вечера город казался вымершим. Глеб окончил школу с отличным аттестатом и после сдачи двух экзаменов (набрав 9 баллов, что было достаточно) поступил в Московский станкоинструментальный институт. Я был рад, что он далеко от Баку. Вита после неудачных попыток поступления в Бакинское художественное училище и в педагогические институты в Краснодаре и Москве (тоже на художественно-графические факультеты) окончила в Баку ПТУ с художественным уклоном и стала дипломированным художником. Отличный диплом ПТУ дал ей возможность сдавать вступительные экзамены на архитектурную специальность, и она (тоже с 9-ю баллами) прошла в Инженерно-строительный институт в Баку. Однако, у меня на душе было неспокойно: беснующиеся хулиганы не давали девушкам прохода ни на улицах, ни в транспорте. Я пришёл к выводу, что из Баку надо уезжать. Лучше всего, за границу. Но моя форма допуска к секретной работе этой возможности не давала. Надо было менять место работы. Я решил устроиться вначале линотипистом (машинистом строкоотливной машины) в наборный цех издательства "Азербайджан" (пригодилось умение быстро печатать на машинке), а потом - штатным корреспондентом газеты "Бакинский рабочий" (сыграло роль моё членство в союзе журналистов СССР). Заработок в редакции зависел от количества публикуемых строк (примерно пополам: половину составляла ставка корреспондента и половину - гонорар). В номер, как правило, ставили материалы тех, кто долго работал в редакции. Что касается меня, то я был новичком и, хоть к моим материалам никаких претензий не было, их просто-напросто тормозили. Баку. Таким он нам запомнился... Мы с Жанной в Подмосковьи Я ругался, выступал на "пятиминутках" с жалобами, что 5-7 моих материалов с актуальными корреспонденциями лежат без движения в секретариате, - толку не было. И я принял решение попробовать перейти в другую редакцию. Только-только начала выходить парламентская газета "Республика" (орган Милли Меджлиса), редактором которой был бывший собкор "Советской культуры" в Баку Фаик Мустафаев. Я написал для него пару-тройку материалов, которые он тут же опубликовал и пригласил меня перейти к нему в газету. Так я стал работать уже на полную мощность - не было темы или материала, который бы не понравился редактору и не пошёл, как говорится, "с колёс" в номер. А со временем Фаик поручил мне исполнение обязанностей ответственного секретаря, что было для меня новой сферой деятельности, с которой я успешно справлялся, но особой тяги к этому занятию не испытывал - мне больше нравилось писать, да это было и прибыльнее, так как повышало мой гонорар. Я придумал ещё один способ повысить свой заработок: уговорил Фаика оформить Виту на должность корректора и работал вечерами в дни выпуска газеты вместо неё корректором. Это тоже приносило кое-какой доход. А ответственным секретарём оформили другого человека. Политическая ситуация в Баку тем временем не улучшалась, и моя тревога за Виту всё больше увеличивалась. Мне хотелось, чтобы она уехала из Баку. В один прекрасный день мы с ней сели на самолёт и полетели искать счастья в Москве. Мне удалось договориться о её переводе на архитектурный факультет Московского института землеустройства. А я сам вначале взял в редакции отпуск за свой счёт, а потом, когда всё определилось, написал заявление на расчёт. Но без работы не остался. В Баку начал выходить еженедельник "Эконом-Экспресс", которому был нужен собственный корреспондент по Российской Федерации. Редактор охотно оформил меня на эту должность. Я получил аккредитацию везде, где только было можно, ходил по пресс-конференциям, изучал московскую периодику и исправно поставлял в корпункт свои материалы, отпечатанные на машинке, для отправки нарочным в Баку. Зарплату мне платили в долларах.Тем временем, у меня началось ухудшение состояния здоровья. Я предполагал, что это "барахлит" желудок, так как ощущал сильное ощущение жжения в области пищевода. Но исследование, которое мне провели в Институте профилактической кардиологии, эти предположения опровергло: оказалось, что у меня предынфактное состояние, забиты основные, питающие сердечную мышцу-миокард, сосуды сердца, и мне нужна срочная операция - так называемое "шунтирование" сосудов сердца.

Солнышко Он даже зажмурился, когда Оно впервые заглянуло в полуоткрытую дверь. Столь ослепительным Оно ему показалось. И как-то сразу всё поблекло вокруг: и рабочие столы, и кульманы, и цветные календари на стенах. Не говоря уже о сотрудницах, на которых он и раньше никакого внимания не обращал. Теперь он мог с уверенностью сказать, что в его жизни взошло солнце. Или, вернее, Солнышко. Он не искал места под солнцем, Солнышко само его разыскало, и теперь он купался в его лучах, зажмуриваясь, как под упругим душем. Солнышко ходило по коридору, дробно стуча о метлахские плитки тонкими каблучками, и каждый удар маленькой ножки отдавался радостным перезвоном в его сердце. Он и сам бы, пожалуй, не сказал, что именно ему больше всего нравится. Вернее было бы утверждение, что ему нравится абсолютно всё. На Солнышке не было пятен. Во всяком случае, так казалось ему. Поллица было занято прекрасными, как мечта, тёмно-карими глазами, окаймлёнными густыми опахалами чёрных ресниц. Невысокая, но ладная фигурка, перетянутая в талии пояском, казалась самим олицетворением стройности. Аккуратная причёска подчёркивала пропорциональность всех линий этого создания с тёмно-каштановым бутоном головки вверху. Солнышко не только светило, оно и постоянно цвело. И это казалось вполне естественным. Словом, наступила пора, когда его серая однообразная жизнь вдруг расцветилась всей палитрой солнечного спектра и потекла по солнечным часам. Он ничего не требовал, ни о чём не просил, ни на что не надеялся. Напротив, он даже смущался, когда Солнышко уж слишком к нему приближалось, и едва слышно бормотал какие-то банальные фразы, касающиеся работы. Ему достаточно было уже самого факта, что Солнышко где-то рядом, что оно живёт, цветёт, стучит каблучками, а порой и заразительно смеётся. Иными словами, он довольствовался и отражённым светом. И вдруг... этого света не стало. Ни прямого, ни отражённого. Он встревожился. Тучи сгустились "очаговыми новообразованиями", как говорят врачи, на ранее безоблачном небе его души. Он потерял сон, покой, аппетит. Он начал курить, а однажды напросился в чужую компанию и с горя напился. Он был замкнут, и ему нехватало решимости кого-то о чём-то расспросить. И вот однажды, угрюмо сидя за своим рабочим столом, он вдруг встрепенулся, сердце его бешено заколотилось, и он, как угорелый, бросился в коридор. Слух его не подвёл: по коридору действительно шла Она. - Где же вы?.. - начал он и ту же сбился. - Почему же вас так долго не было видно? Она улыбнулась. - Я была в учебном отпуске. Я ведь учусь. Разве вы не знали? А я думала, что вы знаете обо мне всё...

Трусцой к рассвету Резвому награда - свежесть и прохлада, Утренним румянцем полон небосклон. Размыкайте веки, нежиться не надо, Выходите, люди, из строений вон! Полосой бульвара подпоясан город, И ласкает зелень неба синеву. Бьёт волна о берег, свой смиряя норов, - То покорный Каспий преклонил главу. Преклонил пред нами. Правда, бегунами В полном смысле слова нас не наречёшь: Олимпийским видом бег наш не признали, Золотых медалей здесь не обретёшь! Но зато какого буйного восторга Каждый шаг нам стоит, каждый лёгких вдох: За своё здоровье платим мы без торга Звонкою монетой собственных трудов! Распахните груди для озона, люди! Пусть в асфальт нечётко наш впечатан шаг, Мы считать цыплят по осени не будем, - Результат прекрасно знаем мы и так! Чёрточкой нечёткой лента горизонта В предрассветной мгле нам видится едва. Ждём мы наступленья утреннего фронта, И полна от бега солнцем голова! Всем нам от болезней бег всего полезней (Как прекрасно встретить на бегу рассвет!) Сердца ритм - всё чётче, мускулы - железней, Бег наш - панацея от возможных бед! В небе бьёт крылами, плавая над нами, Белоснежных чаек сонный хоровод. Те, кто нам не верит! Убедитесь сами, Что в здоровом теле сильный дух живёт! Кто привык с азартом бегать от инфаркта, Старческого тленья в теле избежит. Важен не бросок до финиша от старта, Важен интересный и полезный быт. Всяк, в ком сил достало сбросить одеяло И надеть кроссовки в этот ранний час, Уяснит: ходить по жизни - слишком мало, Потому что мы живём всего лишь раз!

А ведь мы тут когда-то были!.. Кирха

А я немножко не доучился - 3 курса Ленинградского университета (русская филология). Но всё-таки 5 лет был профессиональным журналистом и (так говорили - не мне судить) неплохо переводил азербайджанских поэтов. А у Вас какой язык?

Стоим на одном мосту, а на заднем плане - другой маячит. Мосты, мосты... Миссисипи во всей красе Ох, уж эти американцы, - такую реку обуздать! Просто вид с моста

В общем-то, я думаю, организация этого интервью не очень-то кому-то и нужна. Просто инициаторам показалось, что я, вроде бы, представляю какой-то интерес для посетителей форума. Видимо, это не так: вопросов никто никаких не задаёт; только те, кто интересовался самими темами. Так они и там всё это могли спросить. Не пришло ли время эту "лавочку" прикрыть и не морочить ни себе, ни кому-то ещё голову?

В Ярославле я как-то видел такой спуск к Волге. Он назывался "Красный" (по имени площади) А вот под ЛЭП стоять не стоит! Вредно! Вот если отойти подальше, - пожалуйста! Подумаешь, - рукотворный водопад!

А можно и мне спросить? Кто Вы по профессии, my fair Lady (моя прекрасная леди)?

Пробовал: 5 лет "пахал" за скудную зарплату журналиста. Больше всего получал в Москве, когда был собкором еженельника "ЭкономЭкспресс" по Российской федерации.

Конечно, скучаю. У меня в Баку родная сестра (преподаёт в Академии музыки) и много друзей - я прожил в Баку полжизни. Стихов, связанных с Баку, у меня немало, есть переводы с азербайджанского. Зайдите на мой сайт (через профиль), и убедитесь.

Когда-то это не только было бесплатно, но за книгу автору ещё денежки платили! Мой друг Рефик Зека Хандан при выходе очередного сборника либо машину мог поменять, либо купить что-нибудь равноценное по цене. А сейчас за всё надо платить. Это мне не подходит - я живу на пенсионное пособие. В Израиле пенсионеры не бедствуют, но и не шикуют. Так что - увы!..

А почему с интервью поздравляют? Это особая честь что ли? Отвечаю на Ваш вопрос: Константин Паустовский, один из моих любимых писателей, говорил, что в стихах слово намного многозначнее, в этом разница. Но его собственная проза говорит о том, что она сама как стихи. Настоящий поэт должен и прозу писать так, как будто бы это стихи, без всяких скидок. Что касается меня, я не считаю себя ни поэтом, ни писателем. Об этом судить не мне, а читателям. Надеюсь, Вы поняли, что для меня важно, чтобы было написано талантливо - без разницы: что проза, что стихи. отвечаю на ваш вопрос: тут, на форуме более 26ти тысяч форумчан. но интервью есть только у тех кого форумское сообщество считает интересным, и кого хотелось бы чтолибо спросить. вы в этом списке - и это хорошо. ваш ответ честный, и потому мне понравился. вы бывали когда либо в Баку? Сначала прямой ответ: я учился в Политехе 5 лет, потом 8 лет отсутствовал (Норильск 3 года, Ярославль 5 лет), а потом переехал в Баку - родину моей мамы и моей жены - и жил в Баку в течение 30-ти лет, вплоть до отъезда в Израиль в 1997 году. В сумме получается 35 лет, полжизни. А подробно всё описано в моём автобиографическом материале "Между прошлым и будущим", адрес персонального сайта - в моём профиле.

Не знаю, как быть - мой личный ящик не действует, сообщения никуда отправить невозможно, возникает вот что: IPS Driver Error There appears to be an error with the database. You can try to refresh the page by clicking here Попытался найти адреса электронной почты руководителей форума. Открытый адрес только у самого главного. Пришлось написать ему. Ответа не получил. Может быть, кто-нибудь что-то посоветует? Заранее благодарю. P.S. "Освежить", как рекомендуется, страницу нажатием на "here" пытался; ничего не даёт.

Баку (продолжение) Рабочий день часто затягивался допоздна. Домой я приходил, когда времени оставалось лишь на то, чтобы наскоро перекусить и лечь спать. Между тем, дети росли, а времени заниматься с ними у меня хронически не хватало. Вся нагрузка по дому ложилась на плечи Жанны. При учёбе в Политехническом институте я получил и военное образование (была у нас военная кафедра). Выпустили нас с присвоением звания младшего лейтенанта автотранспортной службы, командный состав (в отличие от технологов машиностроения, которые имели специализацию ремонтников, то есть инженерный состав). В дальнейшем военные комиссариаты периодически призывали нас на сборы на 1 - 3 месяца, и звания у нас постепенно повышались. В период работы в Минсельстрое я был уже старшим лейтенантом. Мне и в эту пору периодически присылали повестки с требованием пройти те или иные военные сборы. Я их показывал своему министру, и тот лишь отмахивался - не приставай, мы всё решим, никуда не ходи, не до этого. Наконец, меня так "прижали", что отмахнуться было невозможно - полугодовые сборы на целине, уборка урожая. Мы с Салехом поехали в райком партии, и мой министр попытался договориться с 1-м секретарём о моей отсрочке. С Верочкой Архаровой (дочкой моего товарища) Песочек Не тут-то было! В райкоме как раз оказался районный военком, который охарактеризовал меня как злостного нарушителя и пригрозил призвать в армию или отдать под суд при неявке на сборы. Пришлось идти в армию больше чем на полгода. Служить мне довелось в 580-м ОАБ (отдельном автомобильном батальоне) в качестве помощника ЗКТЧ (заместителя командира по технической части). В состав батальона входили 5 автомобильных рот, разбитых на взводы. Всего вместе с управлением батальона общая численность людского состава составляла 1000 человек. Кадровыми были только офицеры штаба и командиры рот. Все остальные были призваны из запаса. Окрестные жители называли нас "партизанами". Я бы назвал ещё хлеще - дикая дивизия. На такой длительный срок с работы отпускали лишь тех, кто был не очень полезен. В результате батальон оказался укомлектован неквалифицированными водителями и даже людьми с небезупречным, в том числе уголовным прошлым. На каждом месте дислокации происходило множество правонарушений, драк с местным населением и грабежи близлежащих магазинов. Делали это наши люди. Командовал батальоном подполковник Перов, начальником штаба был подполковник Шевченко. При управлении батальона были: начальник ВАИ (военной автоинспекции) капитан Ходько, начвещ (начальник тылового обеспечения) капитан Монастырский, начфин (начальник финансовой части) и начальник службы ГСМ (горюче-смазочных материалов). Все они были кадровыми военными, Перов в Баку командовал полком. Врач капитан Мамедов был призван из запаса. В его распоряжение на весь срок сборов был выдан чистый медицинский спирт в количестве 20-ти литров. Однажды, когда мы находились уже в Русско-Полянском районе Омской области, командир в шутку сказал Мамедову: - Ну, что, доктор, ты не весь ещё спирт выпил? Небось, ничего уже не осталось? - Нет, товарищ подполковник, половина ещё осталась. - Половина?! Да ты что, полы им моешь? - Нет, товарищ подполковник, у меня на всё есть документы. - Какие ещё документы? Ну-ка тащи их сюда!.. Та-а-а-к... "Прошу выдать мне для хозяйственных нужд поллитра спирта. Старшина хозвзвода Щербин". Для хозяйственных нужд? Медицинский спирт?!. Ну, ты даёшь, капитан! Неплохо вы со старшиной повеселились, как я погляжу - 10 литров чистейшего спирта выпили. Иди собирай вещи и отправляйся домой в Баку, я твоему военкому такую бумагу настрочу, что тебе и дома нескучно будет!.. Таких казусов во время сборов было немало. В связи с большой аварийностью, у нас была большая потребность в запасных частях для восстановления разбитой техники. Я как помощник ЗКТЧ лично отвечал за обеспечение батальона запчастями. Поэтому, где бы мы ни находились, я постоянно "мотался" по областным и районным отделениям Сельхозтехники, ремонтным службам, войсковым ремонтным базам и "доставал" дефицитные детали и узлы. Но эти запасные части и даже целые готовые агрегаты, такие, как, к примеру, новая кабина (а их за сборы сменили несколько штук, так как горе-водители были ещё и лихачами), доставались шоферам не бесплатно. За аварию полагалось возмещение ущерба, а иногда и суд. Чтобы этого избежать, провинившийся давал домой телеграмму, чтобы родственники раскошелились и прислали деньги. Эти деньги шли, конечно, не в кассу батальона, а в карманы заместителя командира по технической части (моего непосредственного начальника) и самого командира. Я и Борис Набиев. Мне здесь 35 лет, Боря - младше на 6 А вину водителя умело скрывали составлением фиктивных технических актов. Я и мои товарищи по управлению батальона узнавали об этом от самих водителей, плативших деньги кадровым офицерам. Наживались служаки не только на этом. Батальон хорошо снабжался через тыловые подразделения армии. Продовольствие представляло собой консервы и большое количество круп, муки, полуфабрикатов, упакованных для применения в полевых условиях. Всё это автомобильным взводам, расквартированным в колхозах или совхозах, нужно не было, так как их всем обеспечивали организации, на которые они работали. Выезжая в расположение рот и взводов, мы убеждались, что они обеспечены значительно лучше управления батальона, которое только одно и питалось щами да кашами по военному рациону. Спрашивается: куда же девалось всё то, что по линии снабжения получал батальон? Либо реализовывалось на месте "за наличку" местным торговым организациям (деньги шли в карманы тех, кто этим заправлял), либо тоннами отправлялось домой - родным и любимым. Как они этим распоряжались, знает, видимо, один аллах. Всё, что мы об этом думаем мы с моим товарищем, комсоргом батальона Борисом Набиевым однажды вечером высказали в лицо комбату подполковнику Перову. К нашему удивлению, он не рассердился, а поблагодарил нас за критику и сказал, что её признаёт и принимает. Мой тёзка Набиев (по отцу азербайджанец, а по матери белорус) родился и вырос в пригороде Баку Балаханы. В связи с тем, что там проживало много татов (горских евреев, родным языком которых является диалект фарси), он блестяще владел несколькими тюркскими и фарсидскими языками - татарским, туркменским, казахским,узбекским, таджикским и, конечно, азербайджанским и имел военную специальность переводчика с этих языков. Но по гражданской специальности он был плотником и работал в Бакинском морском порту. Мы подружились, после армии много лет ходили друг к другу в гости, познакомился он и с моими мамой и сестрой и часто помогал им по плотницкой части. За время службы мы дважды - в начале и конце уборочной страды - дислоцировались в Ставропольском крае (Арзгирский и Александровский районы) и один раз - в Омской области, которая в тот год дала два с половиной урожая пшеницы на фоне засухи в основных зерновых областях и краях страны. Мама говорила мне, что с гордостью слушала сводки об уборочной страде, в которой участвует её сын. Романтика была характерной чертой моей мамы. Поступая в аспирантуру, я в письме попросил её зайти в наш институт и получить там приложение к моему диплому. По её словам, когда она получила его и взглянула на оценки, у неё зарябило в глазах и закружилась голова - почти сплошь по всем предметам "отлично". Видимо, забыла о той прозаической причине, чем была вызвана моя отличная учёба - 25% плюс к обычной стипендии. Мне эта прибавка обеспечивала возможность чуть вкуснее есть и покупать смену сносившимся ботинкам. Впрочем, я отвлёкся. Один мой знакомый военпред (работник военной приёмки на заводе) говорил: - Носить погоны тяжело. Но снимать их - не легче... Может быть, кадровому офицеру это, действительно так. Но, что касается нас, призванных на время из запаса, то мы просто не чаяли, когда, наконец, нам представится возможность избавиться от этого элемента нашей одежды. Я по роду своей деятельности в армии обязан был находиться в армии дольше всех, так как техника, которую мы получили с автозаводов для уборочной страды, должна была быть передана в исправном состоянии представителям отраслей народного хозяйства, или, как мы выражались, "покупателям". Только после передачи последней машины меня отпустили домой. Было это перед самым Новым годом, а мобилизован я был в начале июня. То есть моя служба продлилась почти 7 месяцев. За заслуги перед страной меня и Бориса Набиева (по словам начальника штаба Николая Ивановича Шевченко) представили к награждению медалью "За освоение целинных и залежных земель". Но мы её так и не получили. Зато мне через пару месяцев после возвращения со сборов присвоили очередное воинское звание - капитан.

Снежана Новогодний голубой огонёк не отличался особой изобретательностью. Табуны танцоров исправно выбивали пыль из дощатой рампы, певцы тянули заунывные, набившие оскомину песни, на высоком постаменте, блестя чешуёй, извивалась женщина-змея. Пузиков зевнул и прикрыл глаза, мягко проваливаясь в небытие. Проснулся он от холода, зябко передёргивая плечами. Телевизор зиял тёмным экраном. "Кто же его выключил?" - машинально подумал Пузиков. Комната была наполнена мягким серебряным светом, который придавал всем предметам фантастический лунный оттенок. Пузиков повернул голову и почти без удивления обнаружил, что рядом с ним на диване сидит самая настоящая молоденькая Снегурочка, отдалённо напоминающая одну из его сотрудниц. "Здравствуй, Зоечка!" - неуверенно поздоровался Пузиков. "Здравствуйте, Василий Николаевич, - ответила Снегурочка. - Только я не Зоечка. Лучше зовите меня Снежаной." "С Новым годом, Снежаночка. Ты пришла ко мне встречать Новый год, не так ли?.." "Как вам сказать?.. Моя задача сделать так, чтобы вы не встретили его без нас." "Без кого это "без вас"?" "Без сказочных героев, которые сопровождают вас всю вашу жизнь и про которых вы теперь незаслуженно забыли." "?!." "Нечего прикидываться! Вы что же в моём лице Снегурочку узрели? Обрадовались небось, что Зоечка П. к вам на новогоднюю ночь пожаловала. Разве не так?" "А ты и есть Зоечка П., я тебя сразу по ножкам определил." "А вы бы лучше не туда смотрели, Василий Николаевич. Вы в душу к себе лучше бы заглянули." "И что же бы там я бы увидел?" "Братца Кролика, к примеру. Не того, из которого вам жаркое готовят, а того, кем вы в своё время восхищались за ум его, находчивость, смелость и мастерство. Ведь остался он в вашей душе?" "Остался. Детство, детство..." "Или смелого солдата из "Огнива". Только книжного, а не в исполнении Олега Даля, которому вы в душе завидовали, потому что он с Мариной Неёловой целовался." "Фу, какая ты, право!" "Такая уж уродилась, не взыщите. А что вы скажете об Алёнушке? Только не о той, про которую Евгений Мартынов душещипательную песню сочинил, и вы под неё Зойкой П. любовались. А которая столько испытаний перенесла, что ваше детское сердечко от сострадания к ним буквально разрывалось." "..." "Задумались? То-то! И нечего делать вид, что вам сказка "Морозко" из-за скрытого в ней смысла до сердца доходит. Просто уж больно актриса, исполняющая в одноименном фильме главную роль, на дочку вашего начальника своими глазищами смахивает." "Гм-м-м!" "Да и литературные герои более поздних, чем сказки, книг - не в лучшем положении. Разве не так?" "Чем ты это докажешь?" "Возьмём, к примеру, Д'Артаньяна..." "Возьмём!" "Он же за женщину, даже незнакомую, готов был жизнью пожертвовать! А вы с женщинами мелочные счёты сводите." "С незнакомыми не свожу." "А вообще сводить с женщинами счёты - это по-мужски?" "Ты права. По-мужски - это не обращать на женщин внимания. Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей"... "То-то и оно. До седых волос дожили, а до сих пор не поняли." "Как это: не понял? Понял!" "Нет, мой дорогой! Вы - слюнтяй. Вы никогда не сможете нравиться женщинам, зарубите это себе на носу!" Она ударила пальчиком по переносице Пузикова, и он почувствовал, что пальчик её состоит из чистого, слегка звенящего от удара льда. В страхе он полузакрыл глаза, а когда через некоторое время снова их открыл, то ни Снежаны, ни лунного света в комнате не увидел. Телевизор вновь светился, и под доносящийся из динамика звон хрустальных бокалов секундная стрелка бутафорских телевизионных часов приближалась к цифре 12. "С Новым годом, с новым счастьем, товарищи!" - сказала диктор центрального телевидения. "И пусть вам снятся голубые сны," - добавил от себя Пузиков.

Бисер Я бисер перед ней метал. Она мне, хрюкая, внимала. Я соловьём пред ней свистал, - Она меня не понимала. Ей важен факт,что я мечу, А мне - процесс: метать хочу!

Миссисипи вблизи Быть в Миннеаполисе и не посетить Миссисипи - преступно. Так, во всяком случае нам кажется. Поэтому, когда Вита рассказала, что неподалёку от того места, где она работает, открыт вернисаж декоративного и прикладного искусства, мы с удовольствием туда направились. Сама выставка ничего особенного для нас не представляла: кто показывал (и продавал) изделия из цветного стекла, обрамлённого затейливыми рамочками - серёжки, клипсы, колье, бусы; кто демонстрировал свои живописные работы; кое-кто выставил на всеобщее обозрение фотографии разных жанров; а некоторые удивляли посетителей скульптурами из меди или дерева. Тут же стояли старинные автомобили самых разных марок, фанатами которых, как известно, являются американцы. Неподалёку гремел во всю мочь джаз-банд, развлекали публику жонглёры и фокусники. Развернули свои прилавки и представители кухонной индустрии, зазывая посетителей затейливой рекламой... Всё это не могло не заинтересовать нашу внучку Фратеньку, которая "терзала" родителей, требуя то это, то то. Но меня лично больше всего привлекала великая американская река Миссисипи, на берегу которой расположен офис, где трудится моя дочь (мог ли я предположить такое ещё несколько лет назад?). И вот мы с Лёвой и Витой отправились на мост, откуда предоставлялась возможность хотя бы приблизительно обозреть эту чудо-реку. Представляю вам возможность полюбоваться Миссисипи ещё раз вместе со мной. А в этом здании работает Вита Другой ракурс Диковинки старого образца "Хотите меня выиграть за два доллара?"