Борис Либкинд

Да, это он - Sylvan Lake! Погода... хаваль аль-а-зман, как говорят в Израиле! "И ты, Брут?.." Скалы-то не искусственные?..

Электричка Пузиков не был выдающимся деятелем министерства или отрасли. Не был и "краеугольным камнем" ОКБ. И то, что его назначили инженером-конструктором первой категории, вовсе не означало, что он стал фигурой исключительной. Ему не потребовалось перестраиваться под новую должность. Он делал то, что мог, работая без видимых усилий. И этого было достаточно. Его работой были довольны и начальники, и подчинённые и даже жена, постепенно привыкшая к его поздним возвращениям домой. Пузиков не считал себя покладистым малым. Но он не был, пожалуй, и неуживчивым. Во всё, что он делал, он старался внести максимум солидности и порядка. В старое время из него получился бы неплохой коллежский регистратор, а может быть кто-нибудь и повыше. Пузиков был врагом неопределённости в чём бы то ни было. Неопределённость его нервировала. Например, он нервничал, когда с товарищами по работе ёжился на ветру, словно мокрая курица, и смотрел вдаль, приставив ладонь ко лбу: - Будет, в конце концов, этот проклятый автобус?.. Или нет?.. В такие минуты он переставал быть Пузиковым. А ему всегда хотелось бы оставаться самим собой. И он порвал со служебным автобусом. А заодно - и с маршрутными городскими. Пузиков начал ходить пешком. Где-то в глубине души он надеялся "уйти от инфаркта". Теперь он вставал чуть свет, завтракал под ворчанье невыспавшейся жены и топал пешком через весь город к вокзалу. Пузиков любил сидеть у окна. Как только поезд трогался, он раскрывал книгу и читал всю дорогу до завода. Изредка он отрывал взгляд от книги и смотрел, сидит ли на своём обычном месте учительница из интерната. Учительница ему нравилась. Ему вообще многие нравились, причём с годами диапазон нравящихся становился шире. Однако, он никогда не предпринимал попыток установить с кем-то из них даже знакомство. Они нравились ему просто так, не более того. Втайне он даже испытывал перед ними какой-то безотчётный страх. Встретившись с чьим-нибудь взглядом, он пугался и спрашивал себя: "К чему? Ну к чему мне всё это?.." И сам же отвечал: "Ни к чему!" На душе сразу же становилось так радостно и спокойно, будто он одержал над собой крупную победу. Этот день почти не отличался от остальных. Пузиков с утра распределил работу по техникам и младшим инженерам, поделился в коридоре впечатлениями о выступавшей накануне по телевизору швейцарской фигуристке, спокойно и хладнокровно "отбил" от отдела грозившую ему неприятную и объёмную работу и уже было собирался в штатное время отбыть домой. - Василий Николаевич! - прохрипел репродуктор громкоговорящей связи. "Опять совещание," - подумал Пузиков и, нажав кнопку, ответил: - Слушаю! - Сегодня совещание по рассмотрению технических условий твоего изделия. В восемнадцать. Слышал?.. - Всё ясно, вопросов нет! На совещании он сидел спокойно, как и положено ведущему инженеру. Изредка вмешивался и затевал перепалку. Он был неплохим работником, и его за это ценили. Пузиков знал, что каждым дельным замечанием он завоёвывает себе балл, как боксёр на ринге. Главное в его тактике - не получать ударов, и тогда победа по баллам почти обеспечена. А для победы не жаль времени. Время Пузиков считал не часами и минутами, а электричками: - 19-40 ушла... 20-15 ушла... 20-40 ушла... В двадцать сорок пять совещание закончилось. До следующей электрички было минут двадцать пять. Пузиков тщательно оделся и вышел на улицу. Собственно, слово "улица" может быть употреблено здесь с натяжкой. Перед ним висела тьма, в которой неслись почти как в мультфильме крупные капли дождя пополам со снегом. Капли хлестали по лицу, разбивались о него и спокойно стекали за шиворот. На душе становилось неуютно. Но неожиданности не было, и погода не вносила беспорядка в мысли и чувства. Всё шло по плану. Пузиков шёл, согнувшись, навстречу холодному ветру. Ноги скользили по глинистому грунту. Кроме дальних огней посёлка, откуда должен был появиться поезд, в темноте ничего нельзя было разобрать. Пузиков знал, что это вряд ли следует признать правильным. Что, видимо, существуют какие-то люди, которые должны заботиться о том, чтобы до станции была асфальтированная дорожка и чтобы по вечерам она освещалась для таких, как он. Но всё это было лишь теоретически. А практически ему куда проще было запланировать себе отсутствие этой дорожки, чем добиваться, чтобы она была. Жизнь убедила его в этом. А потому он безропотно шёл к невидимой железнодорожной платформе, меся грязь и изредка смахивая с кончика носа щекотящую каплю воды. - Сегодня Женя снова надела эту дурацкую косынку, - вслух подумал Пузиков об учительнице. Он не был с ней знаком, но, тем не менее, знал, что она - Женя, что преподаёт в интернате русский язык, увлекается актёрами кино и телевидения, имеет двоих детей и старушку-маму. - Всё-таки женщины - дуры! Не знают, что кому идёт... Он споткнулся и чуть не упал. Проклятая грязь! Он не видел не только тропинки, но и собственных ботинок. Пузиков обернулся. Завод ответил ему гулом цехов и светом сотен огней. Один из этих огоньков был ярче других и... двигался! Пузиков пригляделся внимательнее. Огонёк чертил ровную траекторию над заводским посёлком, быстро продвигаясь в сторону предполагаемой платформы. Пузиков вздрогнул. Его сердце сжалось. Сомнений не было: это электричка!.. Огонёк быстро миновал поворот и теперь мчался прямо на Пузикова, ослепляя его ярким снопом лучей. Пузиков рванулся и побежал в сторону станции. Он мчался, не разбирая дороги, проваливаясь в ямы и спотыкаясь о кочки. "Упаду! - думал он. - Больше не могу! Сейчас упаду!.." И он действительно упал, но быстро вскочил на ноги и, отряхивая с коленей налипшую грязь, стал ждать приближения состава. Дальше бежать не имело смысла, он опоздал. Яркая фара локомотива вырвала из темноты платформу станции и... пронеслась мимо! Не веря глазам, Пузиков смотрел, как в тридцати метрах от него, дробно выстукивая чечётку на стыках рельсов, мимо проносился... товарный состав! Пузиков машинально достал из кармана платок и вытер моркое от дождя лицо. Красный огонёк последнего вагона мелькнул и унёсся прочь. Минуты две Пузиков стоял неподвижно. Он не мог заставить себя сдвинуться с места. Наконец оцепенение прошло, и он медленно двинулся к платформе. Всё становилось на свои места. До электрички есть ещё несколько минут, скоро она придёт...

Зато лес-то какой! Это у нас нарды такие (а похожи на шахматы) А телевизор - такой Озеро - своеобразный центр деятельности курорта. Здесь имеется магазин, киоски, на берегу есть пункт проката, где можно арендовать лодку. Рядом - живописный лесной массив, громоздящиеся друг на друга гранитные утёсы. В столовой Lakota всегда можно перекусить, если вы не захватили с собой запасов еды. Но к нам это не относится: столовая - это крайний случай, у нас собой и еда, и вода в достаточном количестве. В гостиницу, к сожалению, нельзя поселиться с собакой. Поэтому мы выбрали для проживания отдельный домик, или, как его здесь называют, cabin. В нашем домике две спальни, в каждой из которых две просторных двухспальных кровати с мягкими пружинными матрасами. Есть, практически всё, что нужно для нормальной жизнедеятельности: телефон (сотовый работает с перебоями - нет "клиты", как говорят израильтяне), телевизор, электроплита с духовкой, тостер, фен, конечно, холодильник. В каждой из комнат (в том числе, в салоне) индивидуальное электроотопление - достаточно выставить на термостате степень обогрева от low до high. Диван моментально раскладывается в мягкую двуспальную кровать. Кровля выполнена своеобразно - она покоится на покрытых антисептиком деревянных фермах, на которых подвешены светильники. Потолка как такового просто нет, но это не портит впечатления - побелка за фермами белоснежная. Есть и недостатки - не предусмотрено шкафов для одежды, лишь в салоне-гостиной имеется комод, куда можно сложить бельё, но для вешалок места не предусмотрены. Ну, что же - сами виноваты: не надо было ехать с собачкой - в гостинице это всё есть! Начиная с 1895 года, гостиница, выстроенная в викторианском стиле, была популярным местом отдыха для многих отдыхающих в Блэк-Хиллс, пока, как уже упоминалось, не сгорела до основания в 1935 году. Существующая ныне гостиница была открыта в 1937 году, а новое крыло было добавлено в 1991-м. В гостинице - удобные комнаты, зал и ресторан. Впрочем, не ради ресторана и гостиничных удобств мы приехали! Так что, не теряя зря времени, мы отправились обозревать окрестности. И наши ожидания с лихвой оправдались - таких красот нам ранее нигде видеть не доводилось! На прогулку в первый раз

Наша старшая внучка Даша (дочь нашего сына Глеба) живёт с мамой в Москве. Когда-то давно, в возрасте пяти лет она приехала вроде бы на ПМЖ в Израиль. Но потом мама (первая жена Глеба) и бабушка добились, чтобы Глеб вернул Дашу в Москву. Так что в Израиле она бывает наездами - во время зимних и летних каникул. Мы всегда ей рады, она разумная и способная девочка. Иногда "выкидывает" номера, от которых взрослым становится дурно. Хорошо бы, чтобы это можно было всегда объяснять трудностями роста. Родители грозят ей переездом в Израиль, если её "завихрения" не прекратятся. Впрочем, сейчас не всё и не всегда можно измерить старыми мерками. Взять хотя бы сленг, на котором общается современная молодёжь - порою можно лишь догадываться о значении некоторых слов и понятий. А ведь мы считаем себя культурными и воспитанными людьми! Какое же это воспитание, если не понимаешь о чём говорит и что пишет собственная внучка! Не знаю, как с этим справлялись во времена Пушкина, но догадываюсь, что те же самые проблемы были во всех поколениях. За примерами далеко ходить не нужно - так ли уж хорошо мы понимали даже собственных детей? Так что же говорить о внуках?..

Крутоберёга Сергей сделал пару глубоких, скользящих шагов и сильно оттолкнулся палками. Лыжи шли легко, не очень отдавая назад при толчке. Когда он вышел из города, снегопад только начинался, а теперь снег буквально валил густыми сухими хлопьями, легко рассыпающимися при малейшем дуновении. "Хорошо, что нет ветра, - подумал Сергей. - В сухую морозную погоду легко случиться "чёрной" пурге!.." Он оглянулся. Снежный занавес поглотил последние огоньки городских домов. В густом "молоке" утонули и лыжня, и дорога и даже близлежащие сопки. До рыбацкого посёлка Сероглазка было не больше пятнадцати километров. Сергей специально вышел пораньше, чтобы до встречи Нового года оставалось два-три часа и можно было бы спокойно поболтать с Наташкой за приготовлением винегрета. В рюкзаке в такт шагам постукивали шампанское с коньяком, под правую лопатку давил острый край консервной банки. Сергей уверенно шёл вдоль дороги, привычными размашистыми движениями переставляя лыжные палки. Зимой тьма не была такой густой, как летом. Если бы не снегопад, так вообще бы казалось, что на дворе сумерки. Чем дальше он уходил от города, тем тревожнее становилось у него на душе. Всё яснее проступал сквозь снежную пелену милый образ. Светлые локоны, словно золотые сугробы мягко ложились на покатые наташины плечи. Серые, с поволокой глаза смотрели доверчиво и открыто. Он вздохнул. При ясной погоде можно было бы выиграть километров пять, спрямив дугу дороги через сопку Крутоберёгу. Подъём туда нетрудный, минут на двадцать. Зато потом затяжной спуск, до слёз из глаз и свиста в ушах. Он любил быстрые спуски с острыми ощущениями опасности, когда любая чуть заметная ложбинка буквально придавливала лыжника к насту, а каждый бугорок превращался в трамплин. И нужно было обладать хорошей сноровкой, чтобы под дробный стук лыж на почти обледенелых застругах спуска удержаться на ногах и не потерять ориентацию с полными слёз глазами на морозном ветру. "Она где-то здесь, Крутоберёга!.." Сергей остановился и попытался оглядеться. Со стороны предполагаемого расположения Крутоберёги на него дохнуло морозным порывом ветра. Вначале слегка. Потом чуть сильнее. Скорее всего, именно здесь была седловина. "Может быть, рискнуть?.." Он посмотрел на почти занесённую снегом дорогу, едва угадывавшуюся под рыхлым покрывалом. Скоро и она перестанет быть ему ориентиром. "Была - не была!.." Он круто свернул в сторону и решительно пошёл по снежной целине, проваливаясь в глубокие сугробы. С Наташкой он познакомился сравнительно недавно, месяца три назад, когда ворвался в диспетчерскую и заорал: "Опять Мангруппа? Я вам сколько раз буду говорить, что у меня диск по заклёпкам трётся? Не еду! На ремонт становлюсь!" Диспетчер смотрела на него широко раскрытыми глазищами. И тут только Сергей сообразил, что она - не Ангелина, а новенькая. Глаза у неё были прямо-таки огромные. В них, словно в зеркале отражался оконный переплёт и сам он, Сергей, в как всегда расстёгнутой гимнастёрке. "Извините, девушка, я думал, что это Лина меня снова в Мангруппу сунула. Я ей несколько раз говорил, что у меня сцепление буксует, а там - в гору с грузом металла надо переть! У вас жестяно-баночной не осталось? Там бы я смог!.." "Ну, ты даёшь, парень! Прямо-таки чуть живьём не съел! Давай путёвку!.." Вечером после смены Сергей опять пошёл извиняться. И узнал, что Наташа живёт в Сероглазке, после школы год работала фасовщицей на рыбозаводе, а теперь вот перешла к ним в диспетчерскую. Он стал забегать к ней почти всякий раз, когда она дежурила. Пару раз вместе катались на лыжах. Однажды ходили в театр на "Льва Гурыча Синичкина". Кино - не в счёт! Словом, сегодняшний вечер должен был многое прояснить и, если бы удалось и захотелось обоим, - сблизить их. Как-никак, Новый год! Подъём становился всё круче. Сергей повернулся боком к горе и "лесенкой" уминал рыхлую снежную крупу. Подниматься было трудно. Но это не было неожиданным. Кроме того, он был молод, полон сил и уверенности в себе. Как ни крути, армия даёт жизненную закалку! Через полчаса подъёма Сергей почувствовал, что гора начинает сдаваться, становится положе. Наконец, он смог повернуться к ней лицом и, всё ещё глубоко проваливаясь, вышел в центр седловины. Снег продолжал валить без передышки. Сергей достал сигареты. Спичка приятно обожгла пальцы и, зашипев, погасла. Курить ему нравилось. Как дитя века он, естественно, не мог не знать о вреде курения. И всё-таки любил курить. Ему нравился лёгкий дурман от первой затяжки, особенно после солидной физической нагрузки. И рассудочное, с расстановкой докуривание до "точки". Сейчас ему почему-то не хотелось ставить точку. Но сигарета кончалась, и надо было продолжать путь. Он надел перчатку и подъехал к краю седловины. В хорошую погоду он не раз бывал здесь и знал место наощупь. Видимости почти не было. Но он помнил, что лыжный спуск начинался от кривой берёзы и после крутого тридцатиметрового участка переходил в относительно пологий длительный сгон по лощине. Вдоль сгона шла линия электропередач. На твёрдом насте спуск без виражей был бы невозможен. Однако, теперь наста нет, и глубокий снег не даст, видимо, развить большую скорость. Так что можно обойтись без поворотов. Он прошёлся по краю, ища приметную берёзу. Словно слепой, тыкал палкой в белёсую мглу. Вот палка упёрлась в ствол. "Кажется, она!" Он опять подошёл к краю. Спуск казался чересчур отвесным. "Трусишь что ли, брат?.." Он оттолкнулся и ринулся вниз... ... Очнулся Сергей с ощущением брезгливого неудобства от текущей за ворот воды. Налипший на лицо снег, видимо, успел растаять. А за воротом его было предостаточно. Он открыл глаза и попытался высвободить руку. И тут же вскрикнул от острой боли в подвёрнутой ноге. Лицо моментально засыпал рыхлый снежный порошок, быстро превращавшийся в мелкие капли воды. "Спокойно! Не паниковать! Думай, брат!.." Пока он лежал спокойно, боли не было. Сергей попробовал пошевелить пальцами рук и ног. Левые рука и нога действовали нормально. Пальцев правой руки он не ощущал. Видимо, рука затекла. Правая нога отдавала болью при малейшей попытке напрячься. "Ставим диагноз. Правая рука условно считается здоровой. На ноге крест ставить пока рано: первоначально преполагается вывих..." Он полежал немного ещё. Надо было попытаться высвободить больную ногу и отстегнуть лыжу. Задник лыжи был под ним, а носок повёрнут назад и, может быть, отломан. Сергей осторожно подсунул под себя левую руку, пытаясь дотянуться до креплений. До левого дотянулся свободно, но отстегнуть не смог: не хватило сил сжать рычаг. Правое крепление было под ногой, зажатой перевёрнутой лыжей. Сергей вытянул руку обратно и, собравшись с силами, попытался откинуться назад. Резкая боль пронзила всё его тело, лицо снова засыпало снегом. Он немного передохнул. В правой кисти появилось покалывание сотен мельчайших иголочек. "Вот так-то лучше!" Теперь он уже почти полулежал на подвёрнутой правой ноге. Небольшим толчком ему удалось перевернуться на спину и в воздухе подтянуть к себе здоровую ногу с лыжей. "Раз - это я! - он легко отстегнул левую лыжу. - Два - это телёнок!.." - переваливаясь на другой бок, он попытался под снегом отстегнуть второе крепление. Мешала боль в ноге. Стиснув зубы, он резко надавил на рычаг и сдёрнул с него "собачку". От боли потемнело в глазах. Сергей лежал на спине, вытянув обе ноги и тяжело дыша. "Эх, закурить бы!.." По засыпанному снегом лицу текли ручейки талой воды, смешанной с потом. К своему удивлению, он нащупал в карманах и сигареты, и спички. Тщательно отряхнув их от снега, он, замирая, разжёг огонь и прикурил. "Восторг! - он засмеялся и снова повалился на спину. - Никогда бы не поверил, что сигарета может доставить такое блаженство!.." Он затягивался раз за разом и безудержно хохотал. Хохотал один, в пургу, в горах, с вывихнутой ногой!.. Когда прошёл истерический приступ, он попытался проанализировать ситуацию. "Как ни странно, лыжи целы. Но на правую ногу рассчитывать нечего. Дай Бог, чтобы был вывих, а не перелом!" Если бы Сергей был уже у подошвы Крутоберёги, то до Сероглазки оставалось бы километров пять. На одной ноге - это не меньше трёх часов! Сергей зажёг спичку и посмотрел на часы. Часы показывали восемь. "А что? Я ещё успею!.." Он сунул руку в сдёрнутый со спины рюкзак. Рюкзак был наполнен бутылочными осколками и сильно пах коньяком. "А шампанское не разбилось. Ура!!!" Он высыпал содержимое на снег и вновь уложил в рюкзак всё, кроме кучки битого стекла. Потом поставил рядом лыжи и лёг на них спиной, ногами к спуску. Рюкзак положил на живот. Палки, сложенные вместе, взял в правую руку. "Ну, поехали, как сказал Гагарин!.." Он попытался оттолкнуться обеими руками. Снег набивался под ноги, и лыжи выскакивали из-под него, разъезжаясь в стороны. Надо было что-то придумывать. Сергей слез с лыж и с трудом достал из кармана носовой платок. Потом он крепко связал лыжные крепления. Подумав, размотал с шеи тёплый шерстяной шарф и связал им свои ноги. Взобравшись на лыжи, он вытянул ноги и воткнул в шарф концы лыж. "Теперь готово. С богом!" Он оттолкнулся и заскользил вниз. Вначале лыжи шли медленно. Потом всё быстрее и быстрее. Его движение напоминало ход торпеды по воде. Он ничего не видел, так как был вынужден закрыть глаза. Масса снега накатывалась на него и он, пронзая её связанными ногами, летел вниз на "самобеглой телеге". Снег был везде - впереди, сзади, сверху и с боков. "Сколько же так лететь?.." Он помнил, что в лощине не было серединных столбов. Все они стояли сейчас справа от него, на боковине оврага. Так что удариться ему было не обо что. Но внизу, у подошвы Крутоберёги стояла избушка лесника. Зимой там никто не жил. И именно этой избушки больше всего боялся сейчас Сергей. "Спуск на лыжах занимает в хорошую погоду минут десять. Примерно столько же времени потребуется мне сейчас. Значит надо считать до шестисот. Пусть половину пути я уже проехал. Значит, - до трёхсот..." Он принялся считать. При счёте сто пятьдесят его сильно тряхнуло, сбросило с лыж, и он кубарем покатился куда-то в сторону. Вслед за этим он услышал негромкий треск в отдалении. Потом наступила тишина. Сергей приподнялся на локтях и сел. Ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Он протёр глаза. "Чёрт побери, вот повезло!.." В пятнадцати метрах от него высился крепкий добротный забор. Рядом с забором валялись разбитые вдребезги лыжи. Он подполз к ним поближе. Потом, цепляясь за забор, встал. "Стою, а? Видимо, на ноге - просто небольшое растяжение. Так что всё почти в полном порядке." Он огляделся, ища глазами рюкзак. Рюкзака нигде не было, так же как лыжных палок. Он нагнулся и взял в руки обломок лыжи. "Сойдёт за неимением лучшего!" Опираясь на "костыль", он обошёл избушку и оказался на дороге, ведущей к Сероглазке. "А сколько же времени?" Он зажёг спичку. "О! Ещё целых три часа до Нового года! Даже на костылях успею!" Сергей спокойно закурил сигарету. Когда он входил в Сероглазку, снегопад почти прекратился, и погода была на редкость новогодняя. А на душе у Сергея было легко и бездумно: так всегда бывает в ночь под Новый год.

Прости меня... Не на меня упал твой быстрый взгляд, Я вновь свободен - не в твоей я власти. Но... Быть в твоей неволе - это счастье, И несчастливой воле я не рад. Невольником твоим хотел бы быть И подчиняться слову, взгляду, жесту... Прости меня. Да! Это всё - не к месту, Ты постарайся это всё забыть...

La Belle Noiseuse ("Вздорная красотка") Я всё ещё под впечатлением фильма французского режиссёра Жака Ривета (Jacques Rivette) "Вздорная красотка", выпущенного в прокат в 1991 году. Речь в нём идёт о творческом процессе создания произведения искусства. Он совсем не такой, каким я это представлял ранее. Я мыслил упрощённо: художник выбирает себе по вкусу натурщицу, сажает (или кладёт) её в позу Данаи или другого персонажа, который хочет изобразить, и рисует то, что предстаёт его взору. Оказалось, что такой механический алгоритм для творчества не годится. Это что-то вроде арифметики по сравнению с высшей алгеброй. Фабула такова. Престарелый мастер примерно моего возраста (его великолепно играет Мишель Пикколи) - на протяжении десяти последних лет пребывает в творческом застое. Вызвано это тем, что когда-то он предпринял неудачную попытку написать знаменитую древнеримскую проститутку, славившуюся своей несравненной красотой. Это вовсе не была падшая, как мы сейчас говорим, женщина. Она являла собой что-то типа японской гейши, обладавшей высочайшим интеллектом, богатым внутренним миром и, конечно, сказочной красотой. В качестве натурщицы художник использовал свою когда-то горячо любимую жену. Но на момент создания картины любовь притупилась, и замысел художника без эмоциональной подпитки потерпел крах. И вот после 10-ти лет творческого застоя художник встречает красивую молодую женщину-писательницу, при виде которой у него вновь пробуждается желание осуществить прежний план. Роль этой женщины замечательно играет актриса Эммануэль Бэар (Emmanuelle Beart). Писательница замужем за молодым талантливым художником и у неё вроде бы нет никаких стимулов позировать кому-то в качестве натурщицы. Но муж убеждает её согласиться и способствовать созданию шедевра, который может написать лишь этот мастер. Женщина в ярости. Она считает мужа предателем. Но художник уже обрёл власть над ней. Завороженная грандиозностью замысла, она, никому ничего не говоря, рано утром отправляется в мастерскую художника. Кадр из фильма Так начинается этот длительный творческий процесс. Он, как я уже обмолвился, совсем не похож на нарисованную мною схему. Художник начинает с эскизов, которые, на первый взгляд, вовсе не имеют никакого отношения к планируемой картине. Он пишет их пером и кистью в тетрадях, на листах бумаги. Поначалу Эммануэль даже не обнажена. И вот наступает момент, когда актриса предстаёт перед художником (и нами, зрителями) неглиже. Режиссёр не ошибся, тело Эммануэль Бэар - само совершенство! Что только художник с ней не вытворяет, в какие только позы её не сажает и не кладёт! Эскизы, эскизы, эскизы... Кажется, что этому не будет конца. В конце концов, художник впадает в транс: он не до конца изучил свою натуру и готов отказаться от своего замысла, считая, что не в силах его осуществить. И тут вмешивается героиня Эммануэль. Она не согласна отказаться от того, на что с таким трудом согласилась! ВНИМАНИЕ СПОЙЛЕР! Скрытый текст можно прочитать нажав на кнопки Ctrl+A Художник продолжает работать. Я не рассказываю о фоне этих событий, участии жены художника и его друзей в творческом процессе: все ждут завершения работы, рождения шедевра. И вот картина готова. Художник показывает её Эммануэль. Она потрясена, ибо узнала в творении одновременно и себя, понятую художником до мельчайших нюансов, и куртизанку, с которой у неё, оказывается, так много общего. Видит картину тайком и жена художника, которая также потрясена воплощением того, что мужу не удалось, когда моделью была она. Всё это завершается неожиданным образом. Художник больше никому не показывает своего творения. Он замуровывает картину в стену, считая свою миссию выполненной. Никто и никогда об этом не узнает. А друзьям он показывает какой-то ничего не значащий муляж, выдавая его за своё произведение. Вот такой фильм.

Миссисипи, Миссури... - названия, известные нам раньше лишь по произведениям Майна Рида и Фенимора Купера. И вот теперь, на склоне дней мы видим всё это воочию. Не фантастика ли?.. Несколько слов о Южной Дакоте (вся эта информация для тех, кто никогда здесь не был. Естественно, кому не интересно, может не читать). Итак. Первыми территорию современной Южной Дакоты исследовали в XVIII веке французы. В 1743 году эта территория была провозглашена французской. Она вошла в состав большой колонии Луизианы. В 1803 году Франция продаёт Луизиану США. Южная Дакота становится частью Соединённых Штатов. Массовое заселение этой территории началось в 70х годах XIX века, когда в горах Блэк-Хиллс были открыты запасы золота. В 1889 году Южная Дакота получила официальный статус штата США. Площадь штата 199,9 тыс.кв.км. На севере Южная Дакота граничит с Северной Дакотой, на востоке - с Миннесотой и Айовой, на юге - с Небраской, на западе - с Вайомингом и Монтаной. Через территорию Южной Дакоты с севера на юг течет река Миссури, образующая здесь каньон глубиной до 150 м. К востоку от реки находятся чернозёмные прерии, к западу - Великие равнины. Население 755 тыс. человек (46-е место среди штатов.). Этнический состав (как и вообще на севере США): немцы - 40.7%, норвежцы - 15.3%, ирландцы - 10.4%, индейцы - 8.3%, англичане - 7.1%. Как видите, англичане и ирландцы, определившие навсегда будущее страны - её язык, культуру и историческую направленность развития - не составляют в этой части мира большинство. Столица - город Пирр, крупнейший город - Су-Фолс. Девиз: Власть народа по воле Божьей. Официальное название: "Штат Маунт-Раушмора", "Штат койотов". Наш путь лежит на юго-запад штата, в Кастерский государственный парк, где и расположены горы Блэк Хиллс и курортная зона Сильван Лэйк - конечная цель нашего путешествия. Вот мы и приехали! Домик неказистый, зато - в сосновом бору! Курорт сохранился благодаря архитектору Франку Ллойду Райту, восстановившему его после того, как первоначальный lakeshore курорт сгорел дотла в 1935 году. Райт расположил курортную зону посреди смешанного леса сосновых и лиственных деревьев. Первые впечатления. А куда корни-то идут? Да-а-а!..

Каюсь - заглянул в Ваш профиль. Понравился девиз: "Спроси себя: чему новому ты сегодня научился!" Очень верная фраза, по-моему: если день прошёл зря, он потерян. А учиться никогда не поздно, хоть в Вашем возрасте, хоть в моём. Спасибо Вам за комплименты, воспринимаю их как аванс а не как оценку.

Я всегда рад получать комплименты от женщин. Не могу не отметить, что Вы самокритичны - не всякая решится признать свои недостатки!

Если женщина что-то захочет, то обязательно сделает, проверено!

Другой бы возражал, а я полностью согласен!

Любочка из КОСа У Семёнова болел зуб. Но дело было не в этом. То, что его беспокоило, было хуже зубной боли. Семёнов неожиданно начал рисовать. Женские головки. Одинаковые. Всюду, куда ни прикасалась рука: на полях чертежей, на черновиках расчётов, на страницах справочников, на запотевших окнах в автобусах. И везде была она. Любочка. Из КОСа. - За что такая напасть? - стонал Семёнов, заштриховывая карандашом только что изображённый им на газете знакомый профиль. - Что, Миша? Опять?.. - спрашивал кто-нибудь из сотрудников. - Э-э-э!.. - отвечал Семёнов, делая рукой отмашку, как рефери на старте. И сотрудник отставал. Хуже дело было с зубной болью. И с тем, другим, чему никак не сыграешь отмашку. - Что же делать? - мучительно думал Семёнов, потирая седеющие виски. Работа валилась у него из рук, несмотря на "поджимающие" сроки. Решение пришло неожиданно, как всё в этом подлунном мире. Семёнов приободрился. Карандаш вдруг лихо заскользил по ватману, очерчивая чёткие контуры деталей. Листки сборочных спецификаций складывались в стопки, завершая работу по новому узлу. Сотрудники лишь пожимали плечами, поглядывая на Семёнова издалека. И никто, конечно, не замечал, что между ровными бланками сборочных спецификаций лежат несколько сложенных вчетверо листков писчей бумаги, исписанных убористым почерком... Через несколько дней Семёнов сдал свою работу в конструкторский отдел стандартизации (КОС). На нормоконтроль. Любочке. А Любочка на него даже не взглянула. Он вернулся к себе и стал ждать. Начальник выдал ему новое задание. Но ему не работалось. Карандаш уныло лежал на папке с чертежами и покрывался пылью. Исчезли и женские профили. Как будто их и не было вовсе... Наконец, зазвонил телефон. - Семёнов, тебя!.. Сердце его затрепетало. - Товарищ Семёнов? Зайдите за сборкой в КОС. Голос был ровным и спокойным. Вернувшись к себе, Семёнов развернул чертежи с подколотым бланком замечаний нормоконтроля. - Ничего не понимаю... - он продолжал искать. - А, вот оно! Листки его "признания" были аккуратно расправлены, и к ним тоже был приколот бланк замечаний. Он стал читать: "1) Текст написан на бланках формата А4 без рамки и основной надписи. Необходимо дооформить и подписать. 2) Текст не имеет наименования, по содержанию не соответсвует требованиям стандартов на текстовые документы и содержит значительное количество нетехнических выражений, как то: "изнемогаю от переполняющих меня чувств", "схожу с ума", "не представляю себе жизни без вас" и так далее. 3) В тексте отсутствует раздел "Выводы", который я на вашем месте изложила бы так: "А вообще я - дурак, Семёнов! И трус вдобавок. Разве так признаются женщине?.." Семёнов задумчиво перевернул лист замечаний и одним росчерком нарисовал знакомую женскую головку. - Любочка? - спросила проходившая мимо сотрудница. - Из КОСа, - ответил Семёнов.

Весь я свой Ночь. Я слушаю ночь. И Вселенная мне слышна. Миллиардами звёзд надо мною висит она. Кто в сравнении с ней я? Микроб? Электрон?.. Для чего я живу, ем и сплю? Может быть, это - сон? Так ли мал я, когда в моём сказочном сне Миллиарды миров уместились во мне, Миллионами рек в моём теле пульсирует кровь, И, нетленна, живёт в моём сердце любовь!.. С детской радостью вижу себя на лугу. Ароматами трав полон я на бегу. Мне вдогонку хохочет весёлый ручей. Весь я свой, я пока что ещё ничей! Неуютно (так кажется) жить на земле ничьим, Мы быстрей свою шею подставить колодке хотим. Всё равно - в чьих руках от колодки той цепь, Лишь бы в чьи-то попасть, лишь бы к сроку успеть... И хотя дни за днями в унылой текут пустоте, Открывается сердце навстречу заветной мечте. И мы ценим цветок и букашку за их красоту, Мы добры и умеем ценить доброту, Благодарны природе за право любить, Восхищаться, гореть, растворяться и БЫТЬ!..

Отец (окончание) Отец сам занимался инструментом, настраивая его по свистку-камертону, издававшему эталонный звук. Ключ для настройки ему сделали в какой-то мастерской. Он не был в достаточной степени закален и потому со временем дал слабину, что очень мешало вращать колки. Но отец работал с этим ключом всю жизнь, и после его кончины я обнаружил ключ в вещах отца. Но пользоваться им так, как это делал отец, я так и не научился. Хотя и у меня неплохой музыкальный слух, но не абсолютный, какой был у моего отца. Мы с сестрой часто баловались, устраивая нашему отцу экзамен на узнавание какой-нибудь ноты: пока отец обедал в кухне, мы убегали в гостиную и ударяли по клавише. -- Какая нота? -- Си-бемоль третьей октавы. Я не помню случая, чтобы он хоть немного ошибся. Но всё-таки основной работой отца была и оставалась бухгалтерия. И теперь-то в России кадры никудышные, многие "грешат" пристрастием к спиртному, а в ту пору где было взять для только что организованных колхозов настоящих, грамотных счётных работников? А отчитываться надо было грамотно и в срок! Отцу приходилось выезжать в командировки в многочисленные, разбросанные на большой территории рыболовецкие колхозы и, практически, подменять собой незадачливых работников. А потом на базе этого материала делать сводный баланс по области и ехать сдавать его в Москву. Как ни странно, он с этим успешно справлялся! Надо учесть, что времена были тоже не из лёгких. Многие писали доносы на сослуживцев, на основании которых людей ни за что, ни про что могли посадить в тюрьму или лагерь. Я помню знакомых моих родителей, которые вдруг внезапно исчезали из поля нашего зрения и объявлялись через несколько лет похудевшими и до неузнаваемости изменившимися. Из средств информации у нас в доме была лишь чёрная "тарелка"-репродуктор, под которую мы засыпали и просыпались. Шла война, но отца в армию не брали, так как у него была бронь работника одной из важнейших (пищевых) отраслей народного хозяйства. Помню, как родители вполголоса беседовали о положении на фронтах, шуршали страницами английского газетного издания "Британский союзник", издававшегося на русском языке. Так незаметно пришла и победа. Мы жили далеко на востоке, и военные действия отстояли от нас на тысячи километров. Только война с Японией заставила почувствовать её близость заклеенными окнами и колоннами пленных японцев на улицах города. После окончания войны для моих родителей пришла пора подумать о переезде на "материк". Символ Баку "Девичья башня" В 1946-м году отец перевёз нас с мамой в Баку, а сам вернулся в Петропавловск и посылал оттуда продуктовые посылки. Он не верил, что мы сумеем обосноваться в Баку и не хотел терять обжитое место на севере. Так и получилось. Я проучился год в третьем классе бакинской школы номер 164, где мне выбили передний зуб в одной из драк. А сестра ходила в детский садик. После этого мы, как и предполагал отец, вернулись на Камчатку, где я пошёл в 4-й, а моя сестра в 1-й классы. В материальном отношении жить в Петропавловске было легче, чем в Баку, где у нас не было ни кола, ни двора. Родители оба работали, а мы с сестрой были предоставлены сами себе. Сотрудники отца продолжали кляузничать на сослуживцев, что порой заканчивалось для многих из них тюремными нарами. Так начальник планового отдела по фамилии Гельвидес (с немецкого - "жёлтый, как ЭТО") написал в стенную газету заметку про бухгалтерию под названием "Тишь да гладь", что повергло моих родителей в настоящую панику. Если бы статья с таким названием появилась бы в городской газете, это бы точно закончилось тюрьмой. Но, слава богу, всё обошлось. Спустя несколько лет после окончания войны в Петропавловск приехала семья Израиля Григорьевича Хейфеца, профессионального скрипача из Одессы, и у моих родителей возникла мысль учить меня и мою сестру музыке. Усилиями Израиля Григорьевича и моего отца в Петропавловске открылась семилетняя музыкальная школа, которая существует и по сей день. Теорию музыки и гармонию в этой школе взялся преподавать мой отец, имевший, как ни странно, в этой области солидные познания, хотя никогда этому не обучался. Вот что такое тяга к знаниям и умение работать с книгой - всему этому отец обучился самостоятельно. Мы с сестрой сразу же поступили в музыкальную школу. Сестра на фортепианное отделение, а я - на скрипичное. Израиль Григорьевич привёз из Одессы ручной работы прекрасную скрипку, мне её купили, я помню, за 500 рублей. Он же (И.Г.) стал моим учителем. А моей сестре преподавала Елизавета Борисовна Берман, жена главврача местного роддома, профессиональная пианистка. А, так как фортепиано - обязательный предмет и для скрипачей, то учила она играть на пианино и меня. Я к тому времени уже сам научился играть по слуху (кое-что в части аккордов показал мне отец) и мог "изобразить" любую мелодию. Моя учёба у Елизаветы Борисовны заключалась в том, что я с её помощью разбирал по нотам какую-нибудь пьесу, запоминал её, и дальше мне ноты уже не требовались - я "шпарил" всё по памяти! Любому ясно, что от такой учёбы не было никакого проку. Учительница сердилась, делала мне замечания, пыталась поставить нюансировку, и у неё ничего не получалось, так как я даже не мог показать по нотам где я играю. "Сачковал" я и по своему основному предмету - скрипке. Израиль Григорьевич был человек крутой, заставлял меня играть одно и то же по нескольку раз. А я упрямо продолжал специально ошибаться в тех же самых местах. Учёба превращалась в пытку. Тем не менее, я был перспективным учеником и однажды даже играл по радио. Но нежелание учиться победило. В один прекрасный момент я заявил своему преподавателю, что больше он меня не увидит, и ушёл. Скрипку продали за те же деньги. Тем не менее, Израиль Григорьевич и Елизавета Борисовна оставались большими друзьями моих родителей, часто у нас бывали, музицировали. А мой отец вместе с Израилем Григорьевичем организовали в Петропавловске ряд просветительских лекций-концертов с участием воинского духового оркестра, местных музыкантов и певцов. Оркестровку всех классических произведений, почти не подходя к инструменту, а сидя за обычным столом, написал мой обладавший абсолютным музыкальным слухом отец. Лекции имели шумный успех в нашем далеком провинциальном городке. А моя сестра стала первой выпускницей Петропавловской музыкальной школы, а после этого, как я уже писал, с "красным" дипломом окончила Краснодарское музыкальное училище и Саратовскую консерваторию. Музыка стала её профессией. Она по распределению попала на работу в Тульскую областную филармонию, потом уехала в Сочи, а все последние годы работала преподавателем-концертмейстером при оперной студии Бакинской консерватории. Многие из её учеников сегодня работают в оперных театрах Европы и Америки, многие становились призёрами престижных музыкальных конкурсов и фестивалей. Во время обучения в Саратовской консерватории её профессор по фамилии, кажется, Гольдфедер, предложил моей сестре готовиться к участию в международном конкурсе имени Чайковского (тогда это был 2-й конкурс имени Петра Ильича, на 1-м блестящую победу одержал американец Вэн Клайберн). Папа. Здесь ему 40 лет Тётя Ася (старшая сестра отца) Мои родители были компанейскими людьми. Гостей всегда был полон дом, мама старалась, чтобы стол (или даже столы, так как их ставили несколько) ломились от яств. Так что детство протекало нескучно и без особенных проблем. Отец беспрекословно поддерживал во всём маму. Прилично зарабатывая, он старался помогать сестре и матери, а мама - своим сёстрам и находившемуся в заключении отцу. Вся ориентировка строилась в расчёте на мою школу: когда закончу учёбу, будет видно, что делать дальше. И вот он наступил, долгожданный день окончания мною школы-десятилетки. День последнего экзамена совпал с днём вручения аттестата зрелости, выпускного школьного бала и явился последним днём нашего пребывания в городе Петропавловске-Камчатском, так как уже в пять часов утра на материк отправлялся пароход. Уезжали мы всей семьёй. Где я буду поступать в институт, никто не знал. Решили для начала разведать как и что в Москве. Добрались до столицы, остановились у бабушки (матери отца) и тёти Аси и побежали по институтам. Бегали недолго, так как оказалось, что в технических вузах общежитие иногородним предоставлялось только с 3-го курса. Что было делать? Я был нацелен только на техническую специальность - все остальные казались мне в ту пору недостойными мужчины. Решили ехать в Баку, где был политехнический институт. Говорят, Баку похож на Неаполь Я благополучно поступил туда на специальность "Автомобили", о которой по-мальчишески давно мечтал. Сестра пошла в 8-й класс бакинской школы. Но жить вчетвером в малюсенькой 12-метровой комнатке было просто невыносимо. К тому же, я внезапно заболел и слёг в постель с диагнозом "Туберкулёз кишечных желёз" (впоследствии он не подтвердился, когда подошла пора получать приписное свидетельство призывника в армию. Так что я до сих пор не знаю, что же у меня была за болезнь). Учёбу я не забрасывал, чертежи и задания по начертательной геометрии мой сосед Виктор Таран, обучавшийся в нашем же институте на соседнем факультете ("Гидромелиорация") на выпускном курсе, относил в институт и сдавал за меня. Так что с зачётами у меня всё было в норме, к экзаменам меня допустили, я их все сдал и даже получал всё время стипендию. Болезнь не повлияла даже на получение мною в конце курса учёбы в институте диплома с отличием. Отец понимал, что надо что-то решать с жильём. В Баку перспектив не было, и он решил ехать в Ригу. Там ему удалось приобрести за приемлемую для нашей семьи цену комнату в коммунальной квартире в центральной части города, на улице Лачплеша. В ту пору мало у кого были отдельные квартиры, и 25-метровая комната в центре Риги на троих (я - не в счёт) казалась неплохим приобретением. Так мои близкие уехали, а я остался один в чужом для меня городе. В Риге сестра окончила среднюю школу, родители оба нашли работу и получили возможность мне посылать какие-то крохи на съём жилья и пропитание. Это было непросто. Тем не менее, я успешно учился - получить даже четвёрку значило для меня лишиться четверти стипендии, что значительно подрывало мои материальные основы (отличники получали больше на 25 процентов). Так что мой "красный" диплом имеет меркантильную основу. Отец и в Риге работал по финансовой части, и в Баку, куда вся семья переехала, когда я заканчивал 5-й курс (обменяли квартиру), - тоже, в качестве бухгалтера-ревизора. Когда сестра поступила в Краснодарское музыкальное училище, он поехал к ней в Краснодар - помогать в бытовом плане. К концу жизни отец полностью отрешился от каких-то личных планов и отдал себя всего служению семье - ходил на базар, убирал, стирал. Видимо, даром это для него не проходило. В частности, выяснилось, что он на ногах перенёс инфаркт. Но он никогда ни на что не жаловался. Когда он заболел злокачественным белокровием (лейкемия), он воспринял это как досадную помеху своим близким, так как, уходя из жизни, он лишал их своей максимальной (заработанной на Крайнем Севере) пенсии. А то место, которое он занимал в их жизни, он считал настолько малозначащим и ничтожным, что никогда не придавал этому никакого значения. Похоронен отец на старом еврейском кладбище Баку.

Города-близнецы (Twin Cities) Миннеаполис и Сент-Пол расположены на берегах одной из великих американских рек Миссисипи. Когда мы были ещё дома, в Израиле, наши "американские" дети Вита с Лёвой предложили нам по приезде совершить путешествие на запад, в соседний штат Южная Дакота. Там расположены одни из живописнейших в США горы Блэк Хиллс (Black Hills), священное место для проживающих здесь (и не только) коренных жителей страны индейцев. -- Только учтите: путь неблизкий, - предупредили нас. - Ехать придётся в машине почти столько же, сколько занимает перелёт через Атлантический океан!.. Это нас насторожило, но не настолько, чтобы отказаться от увлекательной поездки. Судите сами: ведь столько времени требуется, чтобы дважды съездить из Метулы в Эйлат, то есть пересечь весь Израиль с севера на юг и тут же вернуться обратно. Для людей немолодого (мягко выражаясь) возраста - задача не из лёгких. А ведь у нас будет с собой 4-летний ребёнок (наша внучка Фратенька) и собачка, с которой тоже предстоит повозиться. Эх, была - не была!.. И вот мы в пути. Пока это - наш "родной" штат Миннесота.. Мы едем, едем, едем Опасных хищников иногда запирают До прихода европейцев на территории Миннесоты обитали индейские племена чиппева (оджибва), дакота и виннебаго. Предположительно первыми европейцами, ступившими на эти земли, были викинги еще в XII веке, однако их пребывание оставило немного следов. В новое время первыми европейцами, исследовавшими территорию Миннесоты, стали французы, в частности экспедиции Самуэля де Шамплейна, Даниэля Дюлута (в честь него назван город Дулут) и Робера де Ласалля. В 1679 г. Дюлут объявил провинцию частью Французской империи. В 1763 г. территория была передана Великобритании в соответствии с Парижским договором. Область нынешней Миннесоты стала частью США после Войны за независимость. 11 мая1858 г. Миннесота была принята в Союз, став 32-м штатом страны. Конституция штата была принята в 1858 г. Во время Гражданской войны боевые действия на территории Миннесоты не велись. Представители штата воевали в армии северян. В конце XIX - начале XX века в штате наблюдалось бурное экономическое развитие. В 1915 г. в Дулуте были открыты сталелитейные предприятия корпорации United States Steel. Развивалось также морское пароходство благодаря навигации по реке Св. Лаврентия. По данным Бюро экономического анализа, ВВП штата в 2003 г. составил $211 млрд. Миннесота - индустриальный штат. В городах-близнецах (Миннеаполис и Сент-Пол) расположены центральные офисы многих крупных корпораций. Железорудный район Месаби обеспечивает более половины добычи железной руды США. Открытие глубоководного пути Св. Лаврентия сделало Дулут международным морским портом. Ведется добыча песка, гравия, камня. В XX веке получили развитие такие отрасли, как машиностроение, полиграфия, пищевая промышленность и деревообработка, а в последние десятилетия - производство компьютерной техники. Хорошо развито в Миннесоте и сельское хозяйство, хотя фермеры составляют лишь порядка 2% населения. Основные сельскохозяйственные культуры - соя, кукуруза, сеяные травы, пшеница. Есть также молочное животноводство. Похоже на Россию. Но не Россия, однако! Миннесота - добрый штат. Не потому, что здесь живут иначе, чем, скажем, в соседней Северной Дакоте. Жизнь в Штатах везде примерно одинаковая: жесткий, выматывающий нескончаемый марафонский забег. В Миннесоте эта гонка приглушается ощущением зелени и простора. Даже Миннеаполис или Сент-Пол никак не назовешь каменными джунглями. Да, в "даунтауне" Миннеаполиса высятся небоскребы. Там спешат пешеходы, там негде парковаться и очень запутанная система одностороннего движения на улицах. В центре Сент-Пола возвышается Капитолий штата, а недалеко от него - огромный собор Святого Павла. Но буквально в десяти минутах езды от даунтауна по улице шустро пробегают белки, по газонам разгуливают стаи диких гусей, из окна дома виден сидящий под кустом заяц, а зимним вечером по заснеженным парковкам деловых офисов бродят олени. При всей своей похожести на Россию климат Миннесоты довольно буйный. В сезон смерчей-торнадо налетают жестокие бури. Тогда по нижней части телеэкрана непрерывно бежит строка грозового или торнадового предупреждения, где перечисляются города, находящиеся в опасной зоне. На следующий день в программе новостей сообщают, где именно торнадо прошел по земле и чем это закончилось. В школах учат, как себя вести при угрозе торнадо. Впрочем, торнадо - элемент климата большей части Америки. Миннесота еще и один из самых быстро развивающихся штатов в Америке. Работы много и платят хорошо. Хотя работать приходится тяжело и много, дети жалуются, что на досуг и общение с собственным "чадом" времени почти не остаётся - была бы возможность хотя бы, как говорится, дух перевести! Но мы немного отвлеклись от темы. После довольно длительной поездки и нескольких остановок для отдыха и выгула собачки на pet exercises area (буквально - площадка для собачьих упражнений) мы, наконец, въехали в соседний штат Южная Дакота и добрались до второй великой американской реки Миссури. Миссури

Просто водопад Стихия пенных струй Дорогие мои американцы Эх, - туда бы... Не дай Бог!

Сирень Всё это - уже история. Сейчас в местах, где когда-то блуждал лейтенант Джеймс Аллен, - заповедный парк с сетью гостиниц, кемпингами, мотелями, организацией досуга туристов и спортсменов. И тут не заблудишься! Мы любовались живописными базальтовыми скалами, катались на речном теплоходике с романтичным названием "Принцесса" (а по пути встретили даже, как вы видели, "Королеву"!). Дробясь о мрачные скалЫ, ревут и пенятся валЫ... Свои путевые впечатления от увиденного мы постарались запечатлеть на цифровую фотокамеру и теперь приглашаем желающих полюбоваться теми видами этого одного из живописнейших уголков Северной Америки, которые не оставили равнодушными и нас. Городок Stillwater

Если я не найду правильное направление ещё в течение нескольких дней в этой бедной стране, мои ресурсы будут исчерпаны и голодание будет почти неизбежно..." И на камнях растут деревья! Дубок Ай-яй-яй!.. Ничего, - спасут!

Утро рабочее Несёт меня река людская, И отдаюсь потоку я. Знакомый берег-проходная Спешит приветствовать меня. Распахнут шлюз, и я вливаюсь, Вплываю с дружеской волной И дамам уступить стараюсь Черёд, чтоб вплыли предо мной. Я с лёгкой грустью отмечаю На милых лицах сеть морщин И безуспешность (для хозяек) Попыток скрыть их от мужчин. А рядом - прелесть грубой шутки, Души и чувства нагота, Свобода слов, но в прибаутке - Мужская честь и доброта. В руках качаются авоськи, Студент листает свой конспект, Иван забыл спросить у Зойки Себе полтинник на обед. Но вот - всосались, растворились, Гудят моторы и станки. Все коридоры оживились И телефонные звонки.

Птичьи права Молоденькой Хохлатке ни до кого не было дела. Кроме себя самой. - Правда, я хороша?.. Ну просто чудо, да и только!.. И всё вертится, бывало, вокруг блюдечка с зеркально-чистой водичкой. Все смотрится туда, всё щиплет да чистит пёрышки. - Мой хохолок, мои крылышки, моя шейка!.. Ах-ах!.. Снесла Хохлатка яичко. Не золотое, а обыкновенное. Но для неё это значения не имело. - Моё яичко! Моё!.. - и села его насиживать. Вскоре вывелся и цыплёнок. Обыкновенный такой, долговязенький слегка. Но Хохлатка всё не унималась. - Мой цыплёночек - такой хорошенький, нет другого такого! Вот чуть подрастёт, пёрышки кое-откуда выщипать, - отбою от петушков не будет!.. - Соседка, - говорили ей, бывало, куры и петухи, - смотри, какая нынче трава вымахала зелёная да густая. Пойдём, погуляем! - Возле моего курятника лучше! - отвечала Хохлатка. Однажды по простоте душевной Пеструшка хотела ей рассказать о своём пострелёнке Желторотике: - Ты знаешь, соседушка, что учинил недавно мой оболтус?.. - Нет, ты лучше послушай про моего, - решительно перебила её Хохлатка. И у Пеструшки отпало всякое желание впредь делиться с ней радостями и печалями. Время шло быстро. Цыплёнок Хохлатки и впрямь превратился в рослую, статную молодую курочку. Да только радости это Хохлатке почему-то не доставило. Заметила она вдруг, что перестали на неё обращать внимание и подружки-куры, и соседи-петухи. - Мой хохолок!.. - как-то с претензией на игривость попыталась однажды, вспомнив былое, сказать она, подходя к заветному зеркально-прозрачному блюдечку. - Мой лучше! - оттеснила её молоденькая курочка. И Хохлатка вдруг увидела, что это действительно так. Загрустила с тех пор Хохлатка. Так загрустила, что даже забыла о былой поглощённости СВОИМ. Потеряло для неё смысл магическое местоимение МОЁ. Жизнь потекла серо и однообразно, и поэтому не очень огорчилась Хохлатка, когда однажды поутру попала в ощип. - А ведь необычайно наваристым будет МОЙ бульон!.. - в последний раз подумала она.

Отец (продолжение) Было ясно, что устроиться в Москве с таким же комфортом, к которому он привык, не удастся. Отец попробовал вернуться с молодой женой в Лиозно. Но, к счастью, там не было работы. "К счастью" - потому что, окажись там работа и будь подружелюбнее родственники, молодые остались бы в Белоруссии. А на дворе был 1936-й год, до начала войны - рукой подать, и что сталось бы с моими будущими отцом и матерью в оккупации ясно без всяких слов. Они вернулись в Москву. То была романтическая пора освоения Севера и Дальнего Востока. Можно было завербоваться на 3 года, получить "подъёмные", оплату проезда и в два раза большую зарплату. В ту пору ещё существовало Акционерное Камчатское Общество (АКО) по крабо-рыбодобыче - совместное предприятие Российской федерации (51 процент акций) и частной японской фирмы (остальные 49 процентов). Ознакомившись с документами отца, в АКО дали "добро", обещали жильё и интересную работу. И, что вызвало настоящий восторг отца, - ему выдали форменную фуражку с крабом, как у настоящего полярника! Добираться до Камчатки в то время было непросто: 10 суток в поезде Москва-Владивосток, потом неизбежный карантин от вшей, когда в бане мылись тысячи людей (иногда вместе с зэками) и ожидание парохода по 1,5 - 2 недели. Пароходы ходили регулярно, иногда с заходом в "места не столь отдалённые", где выгружали заключённых. Так что путешествия порой длились по 10 - 12 суток. Да и в самом Петропавловске приезжих никто особенно не ждал, особенно таких, у кого не было с собой ни достаточного количества вещей, ни самой необходимой мебели, ни жилья. Но родителям удалось получить комнату в бараке и кое-как устроить быт в этом заваленном почти по самую крышу снегом гнёздышке. Петропавловск-Камчатский Камчатский пейзаж Работать начали чуть ли не на следующий день после прибытия. Оба - в бухгалтерии АКО. Бухгалтерия располагалась в одном - двух громадных залах, где постоянно стоял сильный галдёж. И, пытаясь утихомирить своих не в меру крикливых сотрудников, главбух периодически кричал: -- Ша, евреи! Не даёте работать!.. Уже по одной этой фразе можно сделать вывод о том, что за персонал являла собой бухгалтерия акционерного общества. Тем не менее молодожёны не падали духом, на всё смотрели через розовые очки. Это была пора становления молодой советской власти, и ныть было не принято. А через небольшое время выяснилось, что на свет должен появиться третий член семьи. Произошло это в серое дождливое летнее утро следующего, 1937-го года. Мама вспоминала об этом событии так: -- Тебя унесли и уложили где-то спать. А мне не спалось. Я лежала и мечтательно представляла себе, как мой сын вырастет, станет выдающимся музыкантом и напишет какое-нибудь великое сочинение, посвящённое нашему вождю и учителю великому Сталину... Хоть коллективизация в стране "победно" завершилась уже к 1930 году, на Камчатке всё было в стадии становления. Земледельческих колхозов было очень мало, в связи с климатическими условиями. Но зато рыболовецких организовали великое множество - от юга Камчатки до севера Корякии. За этими хозяйствами нужен был твёрдый и чёткий надзор, чтобы от государства ничего не утаивалось. Поэтому местные власти с одобрения Москвы организовали совсем не колхозное, а , скорее, государственное предприятие с мудрёным названием "Облрыбакколхозсоюз", подчиняющееся вначале краевому управлению в Хабаровске, а позднее - непосредственно Министерству рыбной промышленности СССР. Так вот, место главного бухгалтера в этом предприятии предложили занять моему отцу. Как он решился на это согласиться, для меня по сей день загадка. Площадь Камчатской области с входящим в её состав Корякским национальным округом была равна площади Великобритании и Северной Ирландии, то есть United Kingdom. Только Соединённое королевство сплошь опоясано сетью железных и шоссейных дорог, из конца в конец можно долететь на самолёте. А на Камчатке той поры если и были несколько самолётов, то авиалинии соединяли разве что несколько самых крупных районных центров, автомобили тонули в непролазной грязи, а железной дороги там нет до сих пор. Единственное средство передвижения - собачья упряжка с каюром-ительменом, едва владеющим русским языком. А ездить приходилось за сотни, а порой и дальше тысячи километров. У отца появилась кухлянка (куртка с капюшоном из оленьего меха), ватные штаны, заправленные в торбаза (сапоги из оленьего меха), и он стал надолго (порой на несколько месяцев) исчезать из дома в командировки. Ездовая упряжка Теперь по статусу отцу была положена соответствующая зарплата и отдельная двухкомнатная квартира, в которую мы незамедлительно и переехали. Помню, как во время переезда на санях-розвальнях мне в глаз залетела песчинка, я был вынужден зажмуриться и незаметно уснул. А когда проснулся, обнаружил себя лежащим на кушетке в тёплой гостиной, освещаемой ярким солнечным бликом, играющим на красно-коричневом шкафу и такого же цвета полу. Этот блик был нестерпимо ярким, слепящим. Но мне было очень покойно и уютно в тепле моего нового дома. Через некоторое время у меня появилась младшая сестрёнка, рождение которой я воспринял очень враждебно и заявил отцу с матерью, что утоплюсь. -- Где же ты утопишься, мой дорогой сыночек? - целуя, спросила меня мама. -- Где-где, - недолго думая, ответил я, - пойду, найду речку и утоплюсь! Квартира, которую нам выделили представляла собой половину одноэтажного дома, а вторую половину занимала семья начальника "Облрыбакколхозсоюза", непосредственного руководителя отца. Отопление было дровяное. Плита находилась в помещении кухни, равной по площади каждой из комнат. Кроме непосредственно плоской плиты, на которой находились конфорки для приготовления еды, топка грела два высоких (во всю высоту стен) кирпичных обогревателя, выходивших в гостиную и спальню. По замыслу проектировщика так должна была обогреваться вся квартира. Но это была теория. А на практике тепла обогревателей хватало лишь на то, чтобы нагреть ладони того, кто их к нему прислонит. Нам приходилось укрываться чем-нибудь тяжёлым (например, зимними пальто), чтобы получить ощущение теплоты и защищённости. Спали, как правило, в той позе, в которой ложились в постель, потому что повернуться под таким тяжёлым одеялом практически не было возможности. С дровами были постоянные проблемы. За ними надо было ездить в лес и выбирать такие дрова, которые была возможность потом распилить и расколоть. Отец для выполнения этой задачи абсолютно не годился и привозил такие колбаны и коряги, которые потом сам же не мог расколоть. Поэтому мама сняла его с этой роли и занималась дровами сама - и ездила в лес, и нанимала таких пильщиков, которые не снимали с нашей семьи последние штаны. Но что было особенно примечательным в новой квартире, так это то, что ещё до нашего въезда в неё, туда привезли и установили прекрасное пианино "Красный Октябрь", которому было суждено сыграть важную роль в жизни всей нашей семьи. Отец в свободную минуту садился за инструмент и самозабвенно погружался в собственный мир гармонии и красоты. Не могло это не отразиться положительным образом и на нас, его детях. Я с детства привык к клавишам, играя практически всё, что слышал, по слуху, а моя сестра стала профессиональным музыкантом, закончив на Камчатке музыкальную школу-семилетку, потом (с "красным" дипломом) Краснодарское музыкальное училище и Саратовскую консерваторию.

Отец Жить в черте оседлости, по воспоминаниям моего отца, было не так уж и тягостно. Видимо, детские воспоминания всегда окрашены в розовый цвет. Важно лишь то, чтобы твоя ситуация ничем не отличалась от других. А кое в чём отличалась даже в лучшую сторону. Знахарь - на деревне профессия уважаемая. Тот, кто хоть когда-то лечился у деда, навсегда сохранял о лекаре самые добрые воспоминания. И местные крестьяне считали за честь первыми поздороваться с Моше и его сестрой Хасей, прокатить их при случае на своей повозке. Да ещё благодарили при этом за оказанную честь, снимая головной убор и долго маша им вслед детям. В детстве отец очень дружил со своей старшей его на пять лет сестрой. Не порывал он связи со своими близкими и тогда, когда был уже совсем взрослым человеком, постоянно помогая им материально. Как я уже упоминал ранее, работать мой отец начал когда ему исполнилось 9 лет. Это его не тяготило, так как другие дети тоже работали с раннего возраста. Купец, у которого работал маленький Моше, был добрым, порядочным человеком. Дела у него шли неплохо, и он часто выезжал на самые разнообразные ярмарки, проводившиеся далеко за пределами черты оседлости в российских городах. Моше всегда его сопровождал. И вот однажды, когда они были со своим товаром в Нижнем Новгороде, в городе случился еврейский погром. Черносотенцы громили лавки евреев и убивали самых непокорных. Купец и Моше физически не пострадали, но товар почти весь пропал. Нижний Новгород Воспоминания у отца об этом событии были не из радостных. Но Нижний Новгород произвёл на него сильное впечатление. Вдобавок купец показал его своим знакомым музыкантам, и у мальчика неожиданно открылись скрытые таланты к музыке и обнаружился абсолютный музыкальный слух. Вернувшись домой, он стал пытаться играть по слуху на различных музыкальных инструментах, но дальше увлечения дело пойти не могло, так как не было настоящего учителя. А время шло. Грянула Первая мировая война. Отец по возрасту не подлежал призыву, но ближе к её окончанию его всё-таки мобилизовали и отправили на фронт в Бессарабию. Сохранилась фотография отца в военной форме царской армии, в фуражке с кокардой и большим палашом. Неизвестно, чем бы это всё закончилось, если бы не октябрьский переворот 1917 года. Разом рухнули границы черт оседлости, и евреи получили право жить там, где им хочется. Работая у купца, отец не терял времени даром и изучал на досуге бухгалтерские книги. Это позволило ему вести финансовую сторону бизнеса своего хозяина и со временем превратиться в настоящего бухгалтера. Изучил он самостоятельно и банковское дело, и правила ведения финансового баланса. Положив на полку свою винтовку и палаш, он решил податься в Нижний Новгород, где занялся бухгалтерской деятельностью. Его старшие братья и сёстры к тому времени уже стали самостоятельными людьми, отец умер. Только Хася с матерью были не у дел, и он им постоянно помогал. Нижний стал для моего отца не только источником дохода, но и музыкальной школой. Поначалу даже не зная нот, он самостоятельно изучил музыкальную грамоту и освоил игру на одном из самых сложных духовых инструментов трубе. Работая бухгалтером, он в свободное от основной работы время играл в духовом оркестре и через небольшое время стал первой трубой духового оркестра. Он не переставал работать над собой, изучал теорию музыки, основы гармонии. Видимо, природная склонность к музыке давала ему возможность быстро продвигаться в этом направлении. Уже через небольшое время он освоил основы инструментовки для оркестра музыкальных произведений (писал партии для всех, входящих в оркестр инструментов). Это позволило ему стать руководителем духового оркестра и его капельмейстером. Было это в 20-е годы прошлого века, период голода в городах и сёлах Поволжья. Отец выступил с инициативой организации благотворительной гастрольной поездки в фонд голодающих. Ему выделили для этой цели небольшой пароход. Так молодой еврейский музыкант стал со своим оркестром спасителем жизней многих голодающих Поволжья. Гастроль продлилась несколько месяцев. По возвращении в Нижний Новгород отец впервые задумался о серьёзном музыкальном образовании и обратился в нижегородскую консерваторию. -- Да, вы несомненно талантливы, молодой человек, - сказали ему, - но у нас в Нижнем вам не у кого учиться. Ехали бы вы в Москву... Недолго думая, отец подался в столицу. И его честолюбивым планам был нанесён первый удар - в московской консерватории правила приёма были не из лёгких. Для получения высшего музыкального образования требовалось иметь как минимум среднее, и хедер, естественно, никаких прав в этом отношении отцу не давал. -- Не горюй, Миша, - сказали ему его московские знакомые. - Тебе ведь не диплом, в конце-то концов, важен а практические навыки. Ты, вон, без всякой консерватории оркестром руководил и ноты для него писал. Не сомневайся, в Москве немало голодных профессоров, которые тебя обучат частным образом всему, чему ты сам захочешь... Так отец снова вернулся к бухгалтерской работе. Работал споро, быстро продвинулся, неплохо для того времени зарабатывал. Это позволило ему вызвать в Москву сестру с матерью, снять для них жильё. А через некоторое время он женился. Всё как будто налаживалось. Музыку он не забрасывал, учился частным образом у одного из профессоров московской консерватории и вечерами играл в симфоническом оркестре под руководством известного дирижёра Сараджева. Дома сохранилась рукописная характеристика (машинками тогда почти не пользовались), которую Сараджев написал на моего отца, отмечая его выдающийся дар как первой трубы теперь уже симфонического оркестра. Много позднее, когда я как-то раз услышал по радио "Полёт шмеля" из оперы Римского-Корсакова "Сказка о царе Салтане", исполнявшийся на каком-то инструменте (не трубе), отец сказал мне: -- На этом инструменте несложно сыграть такое. Я это играл на трубе!.. Трубач (художник Николай Резниченко) (Справка: САРАДЖЕВ, Сараджян Константин Соломонович [27.9(9.10). 1877, Дербент,-22.7.1954, Ереван], советский дирижёр, педагог, муз. деятель, нар. арт. Арм. ССР (1945), Герой Труда (1921). В 1898 окончил Моск. консерваторию (по классам скрипки у И. В. Гржимали и контрапункта у С. И. Танеева). В 1904-06 учился дирижированию у А. Никита в Лейпциге. В 1924-35 возглавлял самодеят. симф. оркестр в Москве (к-рому в 1926 присвоено имя С.). С 1935 жил в Ереване, был гл. дирижёром Арм. театра оперы и балета им. А. Спендиарова (до 1939), худ. руководителем и гл. дирижёром Арм. филармонии. С 1918 занимался педагогич. деятельностью (проф. с этого же года). В 1922-35 преподавал в Моск., с 1936 в Ереванской консерваториях. Награждён орденом Ленина, 2 др. орденами, а также медалями. Сын Сараджева Константин Константинович - известный звонарь, композитор звонарной музыки. Сопровождал в 1930 году в Америку колокола, проданные в Гарвард советской Россией и настраивавший их на новом месте установки в Гарварде. Умер в возрасте 42-х лет) Работа отца в бухгалтерии какого-то Всесоюзного объединения при Пищепроме была связана с частыми выездами на ревизию работы подчинённых организаций. Во время одной из таких поездок он познакомился с молодым бухгалтером (моложе его на 13 лет) Бакинского треста ресторанов и кафе Надей Кутуковой. Закрутился роман. Отец был пылкой натурой и часто увлекался. Жена смирилась с этими "походами на сторону", которые, как правило, заканчивались столь же внезапно, как и начинались. Но тут дело неожиданно приняло серьёзный оборот. Жизнь с женой, которую ему подобрали родственники, была серой и однообразной. Хотя условия сосуществования (по-другому не выразишься) были вполне сносными: со вкусом обставленная квартира на улице Неглинной, неплохой заработок обоих, пианино "Беккер", хрусталь - что ещё нужно благоверному еврею? Но где же любовь? А любовь была далеко - в приморском каспийском городе, в маленькой комнатке бухгалтерии, куда доносились из кухни пронзительные запахи шашлыков и люля. Надо было решаться. И он решился. Во время очередной ревизии в Баку он сорвал с места Надюшу и увёз её в Москву, чтобы представить своим родственникам как новую жену. Надо ли описывать, в какое бешенство все пришли? -- Миша, ты сошёл с ума! Бросаешь всё, что у тебя есть. И ради кого? Посмотри ты на неё: что у неё есть кроме смазливой мордашки? Не говоря уже о том, что она русская!.. Отец был непреклонен.

Когда-то я тоже оглядывался назад. И, бывало, ужасался: как же это так - уже 25, а ещё не кандидат наук! Теперь проще. Впереди ничего не светит, чем ни свети. Недавно в Интернете я наткнулся на методику определения даты собственной смерти. Методика американская, поэтому, кроме даты рождения туда входят данные роста и веса (естественно, в футах, дюймах и фунтах) и после этих нехитрых комбинаций ты получаешь то, что тебя интересует. Так вот, моя конечная дата определена: 29 марта 2010 года. Совсем рукой подать! Вот и лезут в голову всякие мысли. Вроде той, что щекочет сознание вопросом: а кем ты, брат, был? И немного не по себе. Уйдёшь, и никто не вспомнит, что был такой когда-то. Даже внуки о деде ничего узнать не смогут. Много, к примеру, я о своих дедушках знаю? Вот и задумался я. А не написать ли мне для своих внуков немножко о себе? Пусть от нечего делать прочитают. Может быть, что-то и впрок пойдёт. Дескать, на этом ещё мой дед "прокололся" когда-то. Так что, шалишь, брат, меня на мякине не проведёшь!.. Дедушки и бабушки Дед мой со стороны отца звался Барухом Либкиндом (Liebkind) (или Борухом, как это звучало на идиш). Жил он, по нынешним меркам, недолго, не дотянув и до 70-ти. Однако, пережил всех своих жён, которых у него было три или четыре. Это если не считать последней Берты (Наумовны), на русский лад, моей бабки. Семья была большая. Жёны уходили, но их дети оставались. Так что моей бабке Берте довелось всех их кормить и растить. Своих детей у неё было двое - старшая Хася (по-русски Ася) и младшенький Моше (по-русски Миша), мой будущий отец. Промышлял мой дед Барух необычным ремеслом, он был, как выразились бы теперь, народным целителем или знахарем. Местечко Жила семья в черте оседлости в еврейском местечке Лиозно, что находилось в Витебской губернии Белоруссии. Как я позднее узнал, земляком моего отца, оказывается, был знаменитый Марк Шагал. Вряд ли они были знакомы. Во всяком случае, отец об этом никогда не упоминал. Из документов известно, что в 1863 году Лиозно было местечком Оршанского уезда Могилевской губернии. Там проживали 985 жителей, было 123 двора, 2 православных церкви, 4 еврейских молитвенных дома, школа, больница, водяная мельница и 7 лавок. Дед был знаменит в округе. Вряд ли окрестные крестьяне платили ему за лечение деньгами. Скорее всего, расплачивались натурой - чем кто был богат. Кто - зерном, кто - птицей, кто - картофелем или овощами. Словом, чем бог пошлёт. А платить было за что, - дед знал толк в лечебных травах, владел элементами гипноза. Мог, к примеру, заговаривать зубную боль. Как ему это удавалось, никто, конечно, толком не помнит. Но целитель он был от бога. Стало быть, семья ни в чём не нуждалась. Тем не менее, детей рано приучали к труду. Даже самый младший - Моше - в 9-летнем возрасте уже работал в лавке местного купца счетоводом. Причём, не имея, кроме хедера (начальной 4-классной школы) никакого образования. Видимо, был просто способным мальчиком, так как школа мало чему учила. Учителя грешили рукоприкладством и были в целом невежественными людьми. Отец вспоминал, как на уроке русского языка (а занятия проводились на идиш) был такой показательный случай. Учитель спросил класс: -- Вот мы говорим "лошадь". А знает ли кто-нибудь как называется лошадиный ребёнок? Скажи ты, Моше! Отец думал недолго и ответил: -- Жеребёнок! -- Неправильно! Лошадь - это конь. А сын коня называется "конец". Вот так! Герб Лиозно (наши дни) Дом-музей Марка Шагала Следует признать, что в доме моего деда Баруха все неплохо владели русским языком, так как общаться приходилось и с белорусскими, и с русскими крестьянами, приходившими на лечение к деду. И то, что мой будущий отец знал слово "жеребёнок" вряд ли является его личной заслугой. Что касается бабушки со стороны отца, то она была простой, малограмотной женщиной, но на идиш писала сносно до глубокой старости. Умерла она в Москве в возрасте 96 лет. Отец не переставал всю жизнь с ней переписываться (на идиш) и помогать материально. А так как она жила вместе с его старшей сестрой, то помощь распространялась и на неё. Сведения о родителях мамы у меня более скудные. Её родной отец имел фамилию Дьяконов. О его профессии я не знаю ничего. Так же, как и о прочем. Известно мне лишь то, что он погиб совсем молодым человеком, попав под лошадь. Мама была его единственной дочерью. Но позднее у её матери родились две девочки от отчима Кутукова Василия Семёновича, который удочерил и её, дав ей свою фамилию и отчество. Это был бедовый мужик, прибывший в Баку вместе с 11-й Красной армией. Когда-то говорили, что она освободила Азербайджан от мусаватистов, установив там советскую власть. Сейчас считается, что она независимый Азербайджан завоевала. Василий Кутуков осел в Баку, женился на моей бабке Анастасии и окончил так называемую школу "красных директоров". По профессии он был рабочим-металлистом. Пролетарий имел все шансы сделать неплохую карьеру, и дед эту возможность не упустил. Он стал "красным директором" на одном из металлообрабатывающих предприятий Баку. Характер у него был крутой, и дела шли поначалу неплохо. Он быстро освоил азербайджанский язык и говорил на нём бегло. Но анархические наклонности давали о себе знать. То и дело дед ввязывался в какие-то авантюры по части контрабанды товаров из соседнего Ирана. Мама вспоминала о каких-то ночных погонях, стрельбе, бешеных скачках по степи (дед брал на рискованные операции и жену с маленькими детьми). Безнаказанно это пройти не могло. Кутуков на людях любил покрасоваться как рубаха-парень, был не дурак выпить и сболтнуть лишнее. В конце концов кто-то из дружков на него донёс, и он угодил на Колыму на 9 лет. Колыма Бабушка осталась одна с тремя детьми, которых надо было на что-то кормить и одевать. Ей пришлось нелегко, хотя она не чуралась любой работы. Но тяготы и лишения не могли не сказаться на её здоровье. Она умерла в возрасте 54-х лет от рака пищевода. А через полгода приехал с Колымы дед. Лагерь полностью лишил его зубов и партийной принадлежности. Но характер у него остался такой же крутой. Колыма - не Гавайи, но она спасла его от фронта. А он приписал все эти чудеса вере в бога - лагерь сделал его убеждённым баптистом. Не обошлось без вызова в "органы". Деду сказали: -- Бросай это дело! Ты посмотри на себя: ведь ты был убеждённым партийцем, по-настоящему боролся за дело партии и правительства. А теперь? Ты не просто верующий человек, ты пытаешься вовлекать в ряды своих сподвижников всё новых и новых граждан. Если ты это не прекратишь, мы будем вынуждены возвратить тебя туда, откуда ты только что вернулся. Ему намекнули на возможность последующей реабилитации и восстановления в партии (при соответствующем поведении). Он отверг такую возможность, на словах согласившись подумать. И продолжал свою религиозную агитацию. Пришлось вмешаться средней дочери, моей тётке Любови. Она как раз заканчивала работу на строительстве Мингечаурской ГЭС, и её квартира освобождалась для проживания там деда - подальше от всевидящих очей КГБ. С большим трудом удалось прописать на этой жилплощади деда и его "сестру по вере", которой он обзавёлся очень оперативно. Но деятельность по увеличению числа баптистов дед упорно и успешно продолжал. КГБ в те времена был везде. Деда снова вызвали в "органы". И в очередной раз результат оказался нулевым. Тогда его вместе с гражданской женой и сестрой по вере Марьей Григорьевной сослали в Казахстан, в Кзыл-Ординскую область. Для незнающих скажу, что там неподалёку расположен сегодня космодром Байконур. Уже по одному этому видно, что за условия проживания их там ожидали. Нимало не переживая, они благополучно прожили там несколько лет. После этого, с большим трудом, им разрешили перебраться на Урал, в Курганскую область. По сути дела, ссылка продолжилась. Через некоторое время Марья Григорьевна умерла. Дед жил натуральным хозяйством - огород, коза. Моя мама с дочерью (моей сестрой) Ветой и внуком Илюшей навестила его в этом его уединении. Перед этим дед прислал ей приглашение, в котором были такие слова: "Надюша, приезжай! У нас здесь очень хорошо, своя картошка, капуста, много козлиного молока..." Впечатление от поездки у мамы осталось удручающее. Через несколько лет после этого визита письма от деда перестали приходить. Видимо, он скончался и был похоронен братьями по вере. Было ему немного за 80.

В чём же дело? Виза - паспорт - билет, и... иряли! (я не забыл ещё язык?)