Борис Либкинд

Но быть в Америке и не посмотреть ковбойский Запад было бы непростительно. Поэтому мы направились в Keystone. Вот где красота! На улицах - настоящие ковбои, стрельба из револьверов, оглушительное щёлканье кнутом. В общем, оттягивайся - не хочу!.. Вестерном пахнуло Старик-разбойник Двухметровый ковбой Коленка

Молочко - всем на радость! Кушать-то всем охота! Ягнёночек Телёночек - тоже "бэйби"!

Баку (продолжение) Братство - (сестринство?) В общей сложности, время в пути в один конец составляло отрезок длительностью около двух часов. То же самое было вечером. То есть, в общей сложности, в сутки время, затрачиваемое на дорогу до работы и обратно, занимало около 4-х часов. Москва позавидует! Но это было потом. А пока я работал в Кишлах и осваивал азы проектирования аэродромной техники в КБ. Во дворе нашего "генеральского" дома был детский садик, который для детей военных основал и содержал гарнизонный военный госпиталь. Жанна пошла на приём к начальнику этого госпиталя и, предъявив ордер на квартиру, попросила его разрешить зачислить Глеба в детсад. Так Глеб (а, когда подросла, и Вита) стали воспитанниками этого, так удачно расположенного детского садика. А позднее, когда пришла пора идти в школу, и Глеб, и Вита оба поступили в одну и ту же среднюю школу, расположенную в месте проживания семей офицеров. Так что их детство хочешь-не хочешь оказалось связанным с армией. Пока Глеб был в садике а Жанна на работе, Вита была под опекой Дарьи Михайловны (светлая ей память!). Я приезжал домой поздно и проводил с детьми не очень много времени, не считая выходных дней, когда для этого были все условия, не считая наших с Жанной походов на рынок. Мы жили не очень далеко от центра, возле дома проходило много маршрутных автобусов и троллейбусов. До рынка было ехать 3 остановки. Но транспорт постоянно был переполнен и, естественно, не имел никаких намёков на оборудование типа кондиционера или хотя бы хорошего вентилятора. Между тем, климат в Баку, мягко выражаясь, далёк от комфортного - жара летом доходит до +36-38 градусов при высоком уровне влажности. Так что на обратном пути от рынка ехать в транспорте, набитом пассажирами, как хорошо уплотнённая селёдочная бочка, было очень неприятно: одежду после высадки можно было выжимать! Я с трудом переносил бакинский климат, особенно если принять во внимание место моего рождения и работу в Норильске и Ярославле. Период учёбы в институте можно не считать - тогда я мучился не меньше. Напротив нашей конторы в Кишлах располагался научно-исследовательский проектный институт "Азинмаш". Там работали выпускники института, который я когда-то окончил. Некоторые из них меня помнили ещё по годам учёбы. В частности, я подружился с Аликом Сафиевым, с которым мы частенько болтали, когда я посещал техническую библиотеку "Азинмаша". Однажды я вдруг обнаружил, что Алика давно не видно. Мне сказали, что он лежит в больнице после операции. Вскоре он вернулся на работу, и мы с ним встретились. - Привет, дружище! Где пропадал так долго? - Лучше не спрашивай! Операцию вот недавно перенёс. Едва оправился. - Что ты говоришь! А что с тобой было? - Толком не знаю. Что-то с лёгкими. Меня спросили: "Вы шахтёр?". Я удивился: "Нет, я конструктор. Почему вы спрашиваете?" - "А у вас все лёгкие забиты сажей"... Вот тебе и раз! А в Кишлах по соседству с нашими организациями был большой сажевый завод, готовящий сырьё для рядом расположенного шинного. Вот эта самая сажа и витала в воздухе, осаждаясь в наших лёгких! Порой к чертежу, если заранее щёточкой не смахнёшь сажу, нельзя притронуться - весь чертёж окажется размазанным чёрными полосами. Вот в таких условиях мы работали...Зато не скучали. С бабушкой Хадасой (по-русски - Дашей) Мама с внуками Виточкой и Илюшей Семья Либкинд-Гостхоржевичей-Кутуковых У новогодней ёлки Я с сестрой Ветой

Глаза "А вам?.." - глаза мило лучились каким-то золотистым сиянием. "Это невероятно, - подумал Пузиков. - Глаза могут лишь отражать. Это - не источник света." Но они лучились. И это было непреложным фактом. "Принесите мне суп гороховый, на второе - паровые тефтели и... мусс. Кстати, как вас зовут, девушка?" "А это обязательно?" "Желательно..." "Тина." Она быстро перешла к соседнему столику. "Интересно, будут ещё сюрпризы?" - подумал Пузиков с этакой дикарской лихостью. Расшалившийся желудок лишил его возможности поехать по турпутёвке, и он решил провести отпуск на Водах. Сегодня он второй раз обедал в кафе "Диета". Накануне его буквально поразила тонкая и длинная, как струна, официантка, которую он тут же про себя назвал Циркулем. У Циркуля оказалось неожиданно приятное контральто и феноменальная профессорская рассеянность. Вздыбленный ярко-рыжий конский хвост на затылке и очки дополняли картину. К удивлению Пузикова, Тина ничего не перепутала и расчёт произвела точно до копейки. ...Минеральная вода струилась из крана ласковым газированным потоком. Пузиков чувствовал, как его тело обволакивалось мягким теплом. Чуть солоноватые брызги собирались на лбу в увесистые капли и по носу стекали вниз. Кап-кап... Шр-р-р... - звуки убаюкивали Пузикова, погружая его в безмятежный безоблачный сон. Он посмотрел на песочные часы у изголовья. Песок беззвучно тёк через дюзу. "Как жизнь, - грустно подумал Пузиков. - Осталось не так уж много... Многое было, но гораздо больше не было и уже никогда не будет". Растираясь махровым полотенцем, Пузиков вдруг подумал: "Интересно, когда они заканчивают работу?" И если кому-то этот вопрос мог показаться странным, то самому Пузикову всё было предельно ясно. Засунув мокрое полотенце под мышку, он аккуратно расправил полиэтиленовый пакет и сунул туда полотенце. Потом медленным прогулочным шагом направился к кафе. "Какие глаза! Нет, всё-таки какие у неё глаза!.." Пузиков считал, что по глазам можно почти безошибочно охарактеризовать человека. Поглядите-ка на этого хлыща, вон-вон на перекрёстке двух аллей! Не взгляд, а мёд с маслом: не просто завлекает, а ещё и гипнотизирует! А вот неприступная с виду красавица. Взгляд у неё холодный, как бы сквозь встречного. Пузиков заметил, как она пронзила и "обворожителя". "И тебя тоже сосчитала!" - улыбнулся он. Но обворожитель медленно повернулся и пошёл вслед за ней. Такие не тушуются! Пузиков достал сигарету. Тёплый южный вечер плавно опускался на городок. Кое-где зажглись фонари. Сквозь густую листву начинали поблёскивать звёздочки. Мимо прошла молчаливая пара. Два человека - два разных характера. Он - русоволосый, лет тридцати пяти - обладатель усталых и грустных с проблесками ума тёмных глаз. Видимо, интеллектуал. И, видимо, неудачник. Она - яркая тридцатилетняя брюнетка - с большими глубокими тёмными глазами. Глаза - как бездонная пропасть. И, как открытая книга. Сколько в них плохо скрываемого недовольства, возмущения, злобного презрения и даже ненависти! Пузиков посочувствовал "интеллектуалу". И вздохнул. В кафе звенела посуда. Дверь распахнулась, и несколько девушек легко сбежали по лестнице. Тины среди них не было. Пузиков чувствовал под мышкой мокрое полотенце. Сигарета обжигала пальцы, и он её выбросил. Дверь снова открылась. Громко стуча палкой, по ступенькам спустился инвалид-кассир. Ожидание томило. К тому же Пузиков не совсем чётко представлял себе план действий. Тина возникла перед ним внезапно. Видимо, вышла через задний ход и, обойдя кафе, прошла на боковую аллею. На ней было лёгкое, без рукавов платье, в руках - белая сумочка, в которой на ходу она что-то искала при свете фонарей. "Тина!.." - окликнул негромко Пузиков. Она вздрогнула и остановилась, настороженно вглядываясь в него. "Вы торопитесь?" "Да, мне на электричку. Проездной куда-то делся... Ах, да вот же он! Извините, я опаздываю!" Пузиков проводил её до вокзала. На ходу, вернее, на бегу ни о чём не удалось поговорить. Узнал лишь, что живёт в Иноземцево, в кафе работает недавно, график - через день. Тут же подошёл поезд. Весь следующий день Пузиков был задумчив. Со стороны он даже выглядел не отдыхающим, а скорее - командированным: копался в карманах, часто вынимал авторучку и записную книжку, что-то писал. Наутро, против обыкновения, он пошёл не в "Молочную", а в "Диету". Тина была на месте. Сегодня на ней были белая кофточка и чёрная юбка. Увидев Пузикова, Тина улыбнулась. "Чем будем завтракать?" "Накормите чем-нибудь по своему выбору." "Сугубо диетическим, или не очень?" "Не очень, но в меру." "Хорошо, я попытаюсь." Краткость и очарование. Он нащупал листок бумаги в кармане пиджака. "Тина, как вы относитесь к стихам?" "Вы экстрасенс?" "А что, похож?" "Просто здорово угадываете! Я очень люблю стихи." "А вам их дарили?" "Что вы?!" "Тогда позвольте преподнести! Может быть, не очень гладко, но зато от души..." Тина слегка покраснела, взяла листок и быстро отошла. Пузиков видел, как, подойдя к буфетной стойке, она развернула его писанину. В угаре пьяном, в ресторанной мгле, Среди пустых бутылок на столе Я вдруг увидел в лужице вина Фиалку. Так невинна и нежна Была она, что я лишился сна!.. Хотел бы я смеяться и шутить, Слезами ту фиалку окропить, В своём бы сердце поместил цветок И кровью полил, если б только мог!.. Увы, неумолим жестокий рок! С тобою я, иль грежу о тебе, Любовь моя! Ты есть в моей судьбе! Когда я вижу милые черты, Мне светит солнце, вновь цветут цветы И верю я, что есть на свете ты! Пузиков внимательно наблюдал за Тиной. Она сложила листок и положила в карман. Потом обычным шагом пошла к раздаче. Всё было, как всегда. Посетители были довольны. Никаких перемен в поведении Тины Пузиков не уловил. Когда подошла его очередь, она принесла завтрак и ему. "Спасибо за стихи." "Вам они понравились?" "Честно?" "Разумеется!" "Нет, я не скажу! А то ещё обидетесь!" "Не обижусь. А где вы научились разбираться в стихах?" "А я - почти профессионал, учусь на филологическом в Ленинградском университете. Перешла на пятый курс. Сейчас на каникулах. Мама у меня в Иноземцево. Ну... что сказать?.." "Знаете, Тина, пожалуй, вы правы - пусть ваше мнение останется для меня неизвестным. Но скажите честно: вы поверили в искренность того, что я написал?" "Да, в это я верю. Спасибо вам!" Она посмотрела на него серьёзно. И, как показалось Пузикову, с некоторой жалостью. Он грустно ел свой диетический завтрак и с сожалением думал о том, что обедать, пожалуй, пойдёт в "Молочную".

Пятая палата (посвящается Главному невропатологу Баку Нонне Иосифовне Винницкой) Пятая палата - всех долгов уплата: За скупую радость - щедрая печаль. Свет теперь мы видим в белизне халатов, Жалость - в тех, кто колет, если им нас жаль. Катит к нам Лариса утром спозаранку: Дребезжат флаконы и звенят щприцы, И, сестрой любуясь, трём мы ватой ранку, Хоть в друзья годимся, хоть всего... в отцы. Мила нам горстями раздаёт таблетки. Сколько их вмещает девичья ладонь? И летят в желудки горькие "конфетки", И нутро сжигает медленный огонь...

Наш гид Зато на ферме McDonalds Фратенька расслабилась на полную катушку - ещё бы: столько животных, которых можно не только трогать и гладить, но даже и кормить! Да ещё какой-то диковинный поезд, ведомый трактороном и состоящий почему-то из покрашенных в разные цвета и поставленных на колёса обычных бочек. Радости - полные штаны! Гусь лапчатый И бочка - транспортное средство! Козы и козлики

"Choo-Choo Train" Мама и сыночек (может быть, доченька?) "Мы всегда радовались тому, что наше мероприятие в Блэк-Хиллс воссоздаёт подлинные паровые двигатели и другие механизмы и транспортные средства железной дороги 1880-х годов и сохраняет атмосферу, сыгравшую немалую роль в развитии страны, называемой ныне Америкой," говорит представитель '1880 Train'. И мы не можем с ним не согласиться. Особенно, если смотреть на это глазами нашей милой внучки. Не могли мы не посетить и знаменитые пещеры Wind Cave, о которых столько слышали. Тур представляет собой прогулку под землёй, на входе и выходе - лифты. Это умеренно напряженный, 1 с четвертью часа, тур. Здесь имеется 300 лестниц (главным образом вниз, но есть и подъёмы, что воспринимается не очень хорошо такими сердечниками, как я). Тур даёт возможность увидеть несколько больших пустот, найденных в развитой области пещеры. Посетители могут видеть образцы многих геологических структур, включая ящичную. Было интересно, хотя и не очень просто. Но ребёнок вёл себя хорошо. В пещере. Камни - не самоцветные, это лишь кажется Страшновато на такой глубине!

Баку Наш дом Дом, в котором мы поселились и прожили 30 лет, был построен после войны немцами-пленными. Долгие годы его называли генеральским домом, потому что в нём жил генералитет, командовавший одним из самых больших округов ПВО (противо-воздушной обороны), границы которого oхватывали Закавказье, Северный Кавказ и даже Ростовскую область. Назывался он Бакинским округом ПВО с центром в городе Баку. Параллельно ему существовал Закавказский военный округ с центром в Тбилиси. Уже само название говорит о том, что он по охватываемой площади был значительно меньше (примерно четверть). В чём был смысл этих параллельных структур, знало лишь руководство министерства обороны страны. Видимо, таким образом было легче не утерять контроль над охраняемыми территориями - не одна, так другая структура могла сыграть главенствующую роль. До нас в квартире проживала семья начальника связи 4-й Воздушной армии подполковника Федосова. Дом был с цокольным этажом - первый этаж занимали когда-то рестораны с очень высоким лепным потолком, поэтому практически высота, на которую нам приходилось карабкаться к себе домой (учитывая, что квартиры на каждом из этажей тоже имели высокий потолок), соответствовала примерно седьмому этажу стандартного дома. Но лишь один из блоков (высотная часть - она хорошо видна на фотографии) имел лифт. Все же остальные жильцы имели "удовольствие" мерить лестничные марши своими шагами. Как выяснилось впоследствии, высотность проживания имела и ещё один минус - постоянные перебои с подачей воды. Жильцам пришлось вскладчину купить водяной насос и содержать рабочего, который должен был в строго определённые часы его включать. По прошествии нескольких лет мне пришлось поставить под потолок туалета водяной бак, который хоть как-то мог скрашивать постоянное отсутствие в кранах воды. Но этот бак, вместимость которого была всего лишь 360 литров, лишь частично решал проблему водообеспечения. Первое, с чем я столкнулся в Баку после приезда, был поиск подходящей работы. Я не знал, куда ткнуться, так как после длительного отсутствия в Баку не имел здесь никого из знакомых или друзей. Брат Жанны Виктор, занимавший в Баку важный пост управляющего трестом "Азводопроводстрой" мог мне посодействовать в устройстве на работу в какую-нибудь из строительных организаций, но я не был строителем, а о машинах для строительства имел весьма смутное представление. К тому же я гордился своим опытом работы в автомобильной промышленности и не желал размениваться на мелочи. Через одного из своих бывших однокурсников Норика Багдасарова, который как-то раз приезжал к нам в Ярославль для согласования применения в разрабатываемой бакинцами установке ярославского дизеля, я узнал, что в Баку есть два предприятия авиационной промышленности - агрегатный завод, носивший официальное название "Завод кондиционеров" и самостоятельное конструкторское бюро, филиал московского завода "Наука", занимавшегося жизнеобеспечением авиационных и космических полётов. Я с подачи Норика встретился с руководством этого "почтового ящика" (так раньше шифровали засекреченные предприятия), и беседа с ними закончилась для меня положительно - я был принят инженером-конструктором 2-й категории, то есть на ту же должность, какую я занимал в отделе Главного конструктора Ярославского моторного завода. КБ (конструкторское бюро) и завод порознь подчинялись одному и тому же Главку министерства авиационной промышленности СССР, но друг с другом общались как разработчик с изготовителем. К тому же КБ было частью крупного московского объединения, располагавшего солидной промышленной базой с 10 тысячами рабочих. Так что все финансовые вопросы, отчётность, планирование, взаимоотношения с заказчиками решались "под крылышком" Москвы. Для условий Баку такая ситуация была очень выгодной, ибо местные органы, занимавшиеся подчас грабежом подчинённых им предприятий (всякого рода поборы в Баку были нормой), не могли дотянуться до своих привычных "кормушек". Впоследствии завод и КБ объединили, и ситуация сразу же стала напряжённой. Мы стали именоваться Бакинским агрегатным производственно-конструкторским объединением. Иначе выражаясь, завод поглотил КБ, и местный райком КПСС стал безраздельно властвовать над находящимся на его территории предприятием. Но это произошло не сразу. Довольно долго мы существовали параллельно, и это давало работникам КБ неоспоримые преимущества. Нашим генеральным заказчиком были ВВС (Военно-Воздушные силы) министерства обороны СССР, Главное Управление которых находилось (видимо, и сейчас находится) на улице Пироговской в Москве. Курируемый нашим КБ завод кондиционеров изготавливал для авиационных заводов страны агрегаты самолётов - шар-баллоны, гидроаккумуляторы, контейнеры бортового питания, самолётные кипятильники и другие изделия бортового кухонного хозяйства. Позднее были освоены и успешно поставлялись на авиазаводы ВВР (воздухо-воздушные радиаторы). Со временем, когда завод и КБ объединились, к этой номенклатуре добавились некоторые элементы бортового вооружения класса "воздух-поверхность", о чём мне не хотелось бы распространяться. Всё это было потом. А в пору начала моей работы в КБ легальной продукцией завода были бытовые кондиционеры "Азербайджан" и "Апшерон", а реальными разработками КБ были аэродромные кондиционеры воздуха на автомобильном шасси. Создание этих громоздких установок было вызвано тем, что бортовая система кондиционирования воздуха на самолёте включается только после запуска его двигателей. То есть, если самолёт-истребитель или штурмовик стоит на аэродроме зимой, когда температура окружающего воздуха может доходить до -45-50 градусов, или летом, когда с тем же успехом его отсеки (особенно приборные) могут прогреваться на солнце до +60-70 градусов, проверить его техническое состояние по приборам практически невозможно. А если объявлена готовность к взлёту номер 1, когда пилот должен находиться в кабине в высотном снаряжении? Вот на этот случай и предназначались наши аэродромные кондиционеры воздуха, подающие в приборные отсеки, кабину и высотное снаряжение пилота воздух требуемой температуры и давления. Можно легко догадаться о том, что при предполётной подготовке космического аппарата к его системам подаются множество специальных гидросмесей и газов со строго заданными параметрами, и всё это обеспечивается аэродромным оборудованием самых разных типов. Вначале, учитывая моё автомобильное прошлое, меня направили в конструкторскую бригаду, в задачи которой входили непосредственно автомобили, то есть база, на которой монтировалось специальное холодильное и теплообменное оборудование. Эти рамки мне были тесны. Я стремился к большему - к непосредственной разработке конструкции спецтехники. И через некоторое время мне удалось перейти в конструкторскую бригаду Марка Геннадиевича Цыпкина, в задачу которой как раз и входила модернизация уже прошедшего государственные испытания аэродромного кондиционера 1711Б с устаревшего шасси ЗИЛ-157КЕ на новую базу ЗИЛ-131. Компоновку этой модернизации, то есть разработку сборочных чертежей нового изделия поручили мне. Тем временем, у нас в семье произошло знаменательное событие - родилась дочка, которую мы назвали Витой (полное имя Виктория). Я пытался уговорить Жанну назвать дочь Анастасией, в честь бабушки. Но эта попытка не увенчалась успехом. Между тем, по моему глубокому убеждению, это имя очень красивое: Анастасия Вертинская... Увы! Виточка-малышка Жанна по протекции старшего брата устроилась на работу в научно-исследовательский институт водных проблем в качестве математика. Этот институт тогда располагался на территории Академии наук, то есть не очень далеко от нашего дома, добираться на работу ей было недалеко. Впоследствии министерство мелиорации, к системе которого принадлежал институт, субсидировало строительство для него большого здания в новом жилом районе на Баладжарском шоссе. Здание не соответствовало размерам и значению института, поэтому водных учёных периодически уплотняли, уменьшая ассигнованную им полезную площадь. Впрочем, на Жанне это никак не отражалось - она в конце своей производственной карьеры несколько лет проработала на должности Учёного секретаря института, у неё был отдельный кабинет. Но до работы добираться стало сложнее из-за неудовлетворительной работы городского транспорта - троллейбусов и автобусов. А она всё-таки была женой и матерью и была вынуждена по пути домой заходить на рынок и в магазины, а потом с полными сумками торопиться домой, чтобы приготовить обед. Не знаю, что делали бы мы, если бы не помощь её мамы и моей тёщи Дарьи Михайловны, очень помогавшей нам в уходе за маленькими детьми. Что касается меня, я был постоянно занят на работе, добираться до которой все годы, которые я там проработал (а это почти четверть века) было непросто. Вначале мы располагались в промышленном пригороде Баку Кишлы, куда почти невозможно было добраться автобусом (метро построили только после ввода в строй построенного по японской лицензии Завода кондиционеров). Автобус, который должен был нас подвозить, часто без всякого предупреждения вдруг не являлся к местам сбора работников, и мы "скидывались" на так называемый "алабаш" (грузовик с будкой в кузове) и таким образом добирались до своего КБ. А потом мы перебазировались совсем далеко от города, в место, расположенное на пустыре Апшеронского полуострова, немного не доезжая до посёлков Загульба и Бузовны. Вот туда добираться стало совсем уже сложно.Вначале надо было от дома добраться до ближайшей станции метро, потом уже на метро до станции "Азизбеков", откуда шли автобусы в самые разные посёлки Апшеронского полуострова, а оттуда уже на автобусе - до нашего завода. Но я выбрал себе иной маршрут. Работа начиналась в 8-15 утра, поэтому я на протяжении почти 20-ти лет вставал по будильнику в 5 часов утра, наскоро завтракал и в любую погоду зимой или летом шёл пешком на железнодорожный вокзал, чтобы сесть там на электричку, отправляющуюся в нужном мне направлении в 6-50. Следует признать, что электричка той поры имела совершенно жуткий вид - разбитые окна, откуда хлестал дождь или снег, сломанные или порезанные ножом сидения. А в жару не всегда можно было найти, где притулиться в тени или вообще просто найти себе место для сидения. Зачастую приходилось весь путь от завода до города или наоборот стоять на ногах. Вдобавок, поезда систематически опаздывали, расписание существовало для проформы. А иногда бывало так, что поезд вообще не приходил, и мы вынуждены были бежать на метро и добираться до работы от станции "Азизбеков" на автобусе. Уже сидим!

Загорелый ангел Почему-то вдруг заныло плечо. Пузиков, с трудом преодолевая сопротивление пружины, распахнул тяжёлую дверь. В лицо ударили ледяные иголочки снежинок, дух захватило от ворвавшегося в лёгкие морозного воздуха. Дверь с шумом захлопнулась за ним, и Пузиков тут же почувствовал холодок от упавшего за ворот снега. Вдоль позвоночника побежала струйка воды. Василий Николаевич передёрнул плечами. Его слегка знобило. Ноги скользили по обледенелой мостовой. "Чёрт бы подрал этот черниговский транспорт: ни один автобус от центральной гостиницы к вокзалу не идёт!.." Может быть, это было и не так. Пузиков не знал черниговской транспортной схемы. Троллейбусы от гостиницы куда-то шли. Может быть и не совсем туда, куда ему было нужно, но вполне возможно, что по пути, А спрашивать он не любил... Было ещё совсем рано, около половины пятого утра. А встал он в половине четвёртого. Впрочем, "встал" - не то слово. Скорее, он вообще не ложился. С вечера и всю ночь страшно болела голова, всё тело ныло, на душе было пасмурно и тоскливо. К тому же он боялся проспать. "Не встанешь раньше, милок, - сказала ему вечером коридорная, - на автобус сесть не надейся! У нас с утречка в Киев желающих - страсть, как много!" Он не мог дольше оставаться в Чернигове. Время командировки окончилось. Да и дел, вроде бы, не было. А те, что сделал, не радовали. На очередном углу молча, как-то вразнобой, не глядя друг на друга, безликой тёмной массой стояли несколько человек. Картина была несколько мрачноватая. "Чего это они в такую рань? - подумал Пузиков. - Может быть, на остановке стоят?" Он поискал глазами табличку, но не нашёл. "Скажите, троллейбус до автовокзала здесь останавливается?" "Да," - ответил один. "А они уже ходят?" "Должны!.." - ответ сопроводил приступ глухого, сиплого кашля. "Дядя! Вон твой троллейбус идёт! - парень в телогрейке пыхнул ему в лицо дымом дешёвой сигареты. - К автовокзалу тебе? Ну вот, садись, как раз доедешь!" Через перчатку чувствовалось, что поручень, за который держался Пузиков, не просто холодный, а просто ледяной. Троллейбус шёл быстро. На поворотах его заносило. "Вам автовокзал? Выходите!" Мороз был довольно крепкий, градусов под двадцать. У одноэтажного, пятидесятых годов, автовокзала, давясь белым густым дымом, стояли три автобуса. Некоторые - с пассажирами. "Рига-Таллин, - прочитал Пузиков. - Минск. А где же Киев? Вы не скажете, где Киев?.." "Справочная есть! Тоже мне! Понаехали тут, проходу не дают! Чего вытаращился, - бабу не видал?.." Пузиков от неожиданности застыл с раскрытым в растерянной улыбке ртом. Не зная, куда деваться, он юркнул в кассовый зал. "К сведению граждан, выезжающих до Киева! - с мягким украинским акцентом возвестил громкоговоритель. - До отправления автобуса остаётся десять минут. Билеты продаются в кассе номер три." У третьей кассы, кроме Пузикова, желающих выехать в Киев не оказалось. "А скажите, милая девушка, почему у вас в Киев никто не едет?" "Едут! Как не ехать? Все уже давно в автобусе сидят!" "А где он, этот автобус?" "С противоположной стороны вокзала, со стороны двора. Вам билет? Три сорок пять, пожалуйста! Сорок пять дадите?" "А место хорошее? Двадцать, пятнадцать... так. На-те!" "Плохих не держим! Вот ваш билетик. Счастливо доехать!" "И вам счастливо!" Пузиков, запахивая на ходу куртку, выскочил во двор. "Какая милая девушка! - подумал он. - Иногда кажется, что, встречайся такие почаще, и дела шли бы лучше!" Место действительно оказалось отличное, справа от водителя, как он любил. Пузиков закрыл глаза. Хотелось забыть всё, что было с ним за последние полгода. И особенно - за последнюю неделю. Но сон не шёл. Перед глазами мелькали многочисленные эскизы, исчерченная тушью калька. И ошибки. Десятки, сотни ошибок! Обливаясь холодным потом, он мысленно наугад раскрывал любой том и тут же упирался взглядом в ошибку... Василий Николаевич вздохнул и раскрыл глаза. Начинало светать. "Икарус" стремительно летел по заснеженной трассе, высвечивая фарами тёмные стволы застывших по обочинам дороги в зимнем сне стройных тополей. В душе не было прежней боли. Казалось, боль выветрилась, ушла, уступив место пустоте. "Время всё залечивает, - подумал Пузиков. - Что касается таких старых бородатых козлов, как я (а именно: козлов отпущения) то им встряска даже полезна. Пусть лишний раз убедятся в своей "козлистости"!.." Автобус мягко вкатился в какой-то населённый пункт и остановился у автостанции. "Товарищи, прошу далеко не уходить: стоянка пять-десять минут! - объявил водитель. - Отметимся, и дальше!" Пузиков хотел было выйти покурить. Но потом представил, как, должно быть, зябко на улице, и невольно передёрнул плечами. Больное плечо тут же напомнило о себе, и он решил остаться в кресле. Сквозь заиндевевшее стекло просматривалось невысокое, ярко освещённое здание с надписью "Диспетчерский пункт" над заснеженным крыльцом. Дверь диспетчерской распахнулась и быстро захлопнулась, впустив внутрь облачко морозного пара. С крыльца легко сбежала стройная, судя по походке очень молодая женщина и быстрым шагом направилась к автобусу. Пузиков взглянул на водителя. И... обомлел! Казалось, за рулём сидел совсем другой человек. Глаза его буквально светились навстречу идущей, рот застыл в мягкой улыбке, сияя безукоризненной белизной красивых, здоровых зубов. Весь он, вся его фигура - плечи, руки, голова - застыли в стремительном порыве вперёд. Дверь автобуса открылась, и женщина взошла по ступенькам, протянув водителю обе руки. Не поднялась, а именно ВЗОШЛА! Взошла, как на трон, как на пьедестал... И будто никого не было вокруг этих двоих! Молодость, красота, счастье были в этих устремлённых друг на друга сияющих глазах, в этих вложенных в большие рабочие руки белоснежных маленьких пальчиках, в белозубых ослепительных улыбках. Пузиков не слышал слов. Только отрывочное: "Люба моя!.." - это сказал водитель. Василий Николаевич сидел оглушённый, забыв про свои горести, беды, обиды. Он, помимо своего желания стал участником не пьесы, нет! Он чувствовал себя гобоем, фаготом, на худой конец контрабасом в этом захватывающем дух оркестре чувств с неброским названием ЛЮБОВЬ. А скрипка и альт вели основную мелодию, не прислушиваясь к сопровождению. Они могли бы обойтись и без него... Наконец, водитель отпустил руки девушки, и она занялась оформлением документов. А он следил за каждым её движением, не отводя влюблённых глаз. В салон поднялись пассажиры. "Прошу занять места!" - голос водителя был на удивление твёрд и спокоен. Диспетчер повернулась к салону. И Пузиков увидел, как она хороша собою: русоволосая, с уложенной на лоб толстой косой, ярко-синими глазами, опушёнными длинными ресницами, в белом пуховом платке. "Счастлывой вам дорогы!" - мягкое украинское "г" придало особую прелесть этому простому пожеланию. Девушка улыбнулась и быстро сбежала вниз, хлопнув дверью. На полпути к диспетчерской она обернулась и помахала водителю рукой. И только тогда он тронул машину. Опять побежала навстречу серая лента шоссе. Водитель включил радио. Василий Николаевич задумчиво смотрел на дорогу, изредка переводя взгляд на водителя. "Бывает же такое!" - с лёгкой завистью думал он. А водитель, в котором теперь уже невозможно было угадать того пылкого Ромео, которым он был полчаса назад, спокойно крутил баранку, переключал передачи, нажимал педали и кнопки. Пузиков, в душе которого теперь наступил полный порядок, деловито думал о мероприятиях по устранению недостатков в документации, которые по приезде он даст на подпись начальству. Над лесом вставало солнце, и всё вокруг приобретало обычный, будничный вид. И лишь из динамика, словно не желая расстаться со сказкой лилась, как казалось Пузикову, неземная, дивная музыка Арно Бабаджаняна: "...На водных лыжах ты несёшься вслед за мной, Как будто ангел загорелый за спиной!.."

Рубикон Перехожу я Рубикон и слышу за спиной: "Опять в уздечке доброй он взят под каблук женой. Презренный раб! Ему сладка и боль, и нежность каблука!"

Работы по созданию уникальной скульптурной группы были начаты скульптором Гутзоном Борглумом в 1927 году и завершены в 1941-м. Г.Борглуму в его работе помогали почти 300 рабочих, инженеров, скульпторов, в числе которых был уроженец Бостона Корчак Жолковский, родители которого переехали в Америку из Польши. Вождь индейцев Лакоты Генри Стоящий Медведь, предварительно ознакомившись с работой Корчака в создании президентского мемориала (кстати, возведён он в священном для индейцев месте, чего они белому человеку никогда не простят), направил скульптору официальное приглашение принять участие в сооружении индейского культурного центра, в центре которого должна выситься грандиозная скульптура легендарного народного героя Crazy Horse (Сумасшедшая Лошадь - так его звали) верхом на коне. Корчак Жолковский 3 мая 1947 года прибыл в Блэк Хиллс, и с тех пор его судьба, судьбы его жены, детей и внуков неразрывно связаны с воплощением в жизнь этого грандиозного проекта. По завершении размеры скульптуры Сrazy Horse будут: 641 фут длины и 563 фута высоты. Голова лошади - 87 футов 6 дюймов высоты. Работы ведутся. Музей открыт для посетителей, все собранные средства направляются на продолжение создания монумента. Crazy Horse ещё только строится Нам, взрослым, было интересно посмотреть фильм и ознакомиться с музеем Crazy Horse, но нашу внучку Фратеньку это, естественно, мало интересовало. Куда интереснее для неё была поездка на 'Choo-Choo Train', как она это называла, или старинном, 1880 года, поезде, ведомом допотопным паровозиком. Вот ты какой, паровозик! А вот и кондуктор! Бурелом (вид из окна)

Вы совершенно правы: практически все рассказы списаны с натуры, то есть автобиографичны. Я и раньше заметил, а теперь лишний раз убедился в том, что Вы - наблюдательный и тонко чувствующий человек. И, к тому же, вероятно, молодой - об этом говорит Ваш вопрос: почему агрессор. Люди моего возраста хорошо помнят, что израильтян по-другому в советские времена не называли. Вот я в шутку и называю себя так. Об интервью. В принципе я, разумеется, не против. Но зачем подавать какие-то заявки? Есть ведь возможность всё спросить и так: в ответе в тему, в ЛС, у меня открытый адрес электронной почты и т.д.

Господин Оруджев (к сожалению, не знаю Вашего имени, поэтому обращаюсь по фамилии), спасибо Вам, во-первых, за высокую оценку. Одна моя знакомая (профессиональный литератор из Москвы) тоже признала именно этот рассказ лучшим, хотя я сам выше оцениваю самый первый из опубликованных. Отвечаю на Ваш вопрос. И первоначальное, и окончательное название рассказа "Французские духи". Как Вы, вероятно, заметили, большинство рассказов связаны с одним и тем же главным героем. Когда я сдавал рукопись в "Язычы" (давно это было!), я так и назвал её "Повесть в рассказах", но мне сказали: такого жанра нет...

Ярославль (окончание) "...Наша следующая встреча - на конспиративной квартире на Красном Перекопе. Знаете? Садитесь ровно через 3 недели после работы возле своего завода на трамвай номер 3 и едете до конечной. Сойдя с трамвая, вы сразу же увидите меня, я буду вас ждать. Ко мне не подходите! Идите за мной на расстоянии 10-15 шагов и войдите в ту же дверь, в какую войду я. Дальше я вам всё объясню. Ясно? Всего хорошего!.." Папа, повыше! Предстоит сытный обед! С мамой зимой Не могу сказать, что такой оборот дела меня не смутил. Конечно, приятно, когда говорят, что ты такой выдающийся специалист и рекомендован для поездки за рубеж. Но ситуация, в какой всё это происходило, не могла не настораживать. Несмотря на запрет "особиста", я решил посоветоваться с главным инженером завода. Пока я рассказывал, Башинджагян выкурил несколько сигарет. Потом испытующе на меня посмотрел и спросил: - А ты, случаем, не фантазируешь? - Нет, Евгений Артёмович, всё именно так и было. - Ну, хорошо, я всё выясню. Свяжись со мной дня через три. - А на "свидание" с особистом мне пойти? - Пойди, что тут такого? Потом расскажешь, что этот идиот от тебя хочет... Я сделал всё так, как мне было объяснено. Но на конечной остановке трамвая 3-го маршрута никого не оказалось. Я позвонил главному инженеру. - А, это ты! Можешь спокойно заниматься своими делами. Они уже нашли специалиста по швейным машинам. Будь здоров!.. Так закончилась эта детективная история. Между тем, работа на предприятии автомобильной промышленности всё более и более казалась мне бесперспективной. Заработная плата была такой мизерной, что нам едва хватало денег на оплату коммунальных расходов и пропитание. Да и думать о дальнейшем продвижении по службе не приходилось: в центральной России (в том числе, в Москве, о чём я узнал много позднее) люди работали на своих местах десятилетиями, и вакансии открывались только в случае смерти этих кадровых работников или ухода их на пенсию, что они делать никогда не торопились. К тому же, Ярославль был для нас чужим, климат - особенно для Жанны - довольно суровым. Поэтому мы стали думать о перемене места жительства, тем более, что у нас была отдельная двухкомнатная квартира, которую можно было выгодно обменять. К этому мы, по некотором размышлении, и приступили. Осмотром предлагаемых квартир в Баку занимались старший брат Жанны Виктор и моя мама. В конце концов, выбор пал на добротную двухкомнатную квартиру недалеко от места жительства моей мамы, в центральной части города, рядом с автобусной станцией. Комнаты имели раздельный вход, туалет и ванная были раздельные, полы - паркет. Это выгодно отличало эту квартиру от нашей ярославской. Недостаток тот, что обе квартиры находились на 5-м этаже. Но тут уж ничего, как говорится, не попишешь. Так закончился ярославский период нашей жизни. Нас ждал солнечный Баку. Первая в жизни девушка - Тая С мамой весной

Французские духи Снова подошёл Семёнов. "И без тебя тошно!" - подумал Пузиков и спросил, не отрываясь от чертежа: "Что, Миша?" "Опять не подписывает." "Ты объяснил?" "Она говорит, пусть Василий Николаевич сам придёт." "Баран!" - подумал Пузиков. И сказал: "Хорошо, я с ней поговорю." "Если вы стали грубы с подчинёнными, проверьте свой желудок..." Он улыбнулся. Разумеется не этой фразе из американского сборника "Администрирование в промышленности", который он когда-то читал запоем. И не внезапному решению проверить, наконец, желудок. Желудок ни к чёрту не годился, это было известно и без проверки. Просто он попробовал взглянуть на себя со стороны. Чужими глазами. Глазами, к примеру, того же Семёнова. Бедный Семёнов! Стало почти правилом совать его во все "дырки" и считать при этом никуда не годным работником. "Семёнов! Прибей гвоздь!" "Семёнов, срочно сделай эскиз!" "Семёнов, беги в цех, у них какой-то вопрос!" "Семёнов! Бери вот этих девчат и отправляйся перебирать картошку на овощную базу. И смотри, ты - старший. Чтоб ни-ни!.. Ясно?.." Волей-неволей он так привык к понуканию, что не мог уже без этого обойтись. Ведь он был Семёнов, "человек без инициативы". Впрягаясь в очередную телегу, он, не особенно задумываясь, тянул её в любую какую-нибудь сторону, будучи уверен: похвалят, если в ту. Хвалили редко. Теперь его придали Пузикову. "На усиление." Тема была под угрозой срыва. Пузиков занимался ею всего месяц, а до того она находилась, как говорят, в загоне. Занимались одновременно все и... никто. И, как водится, дитя вполне могло остаться без глазу. Пузиков наконец оторвал взгляд от чертежа. Семёнов сидел на своём рабочем месте и растерянно постукивал пальцами по столу. В его больших, круглых, как у филина, глазах не отражалось ничего кроме щемящей, безысходной тоски. "Вот работничка подкинули!" - снова разозлился Пузиков. Ему не хотелось сейчас идти к Галине Михайловне особенно из-за того, что сегодня был канун восьмого марта. Правда, к встрече с ней он был готов: в ящике письменного стола лежали привезенные из командировки пятидесятирублёвые французские духи. И всё-таки сейчас было некстати. Он ещё раз взглянул на Семёнова и встал. После пронизывающего холода коридора за дверью отдела стандартизации его мягко обволокло теплом и каким-то удивительным ароматом "женских" помещений, всегда вызывающим у него лёгкое волнение. Дамы зашумели, как стая встревоженных птиц, но шум быстро улёгся, так как Пузиков, не желая подливать масла в огонь, быстро прошёл к столу Кротовой и сел на "гостевой" стул. Шушуканье на их счёт уже давно не представляло ни для кого интереса. Во-первых, потому что с самого начала оба они вели себя абсолютно независимо. А во-вторых, связь тянулась уже больше года и вот-вот должна была перерасти в супружеские узы. Началось со случайной встречи на концерте Гидона Кремера. Билеты распределял местком, и их места неожиданно оказались рядом. В антракте Пузиков вдруг услышал из уст Кротовой то, что неоднократно говорил сам: рондо моцартовских ре-мажорных концертов было ей больше по душе, чем сверхпопулярное анданте. Это было удивительно. Так пробудился взаимный интерес. Встречи стали чаще и постепенно переросли в привязанность. Будучи женщиной бальзаковского возраста, Кротова, тем не менее, не была старой девой. Хотя замужество оказалось, пожалуй, несколько скоропалительным: им было по восемнадцать. И вынесла она из него немногим больше, чем Мария Стюарт, выйдя в девятилетнем возрасте за восьмилетнего французского инфанта. Как она впоследствии сама шутила, из шести месяцев замужества они с мужем семь были в ссоре. Уходя из дому, "молодая" торжествующе грохнула о паркет фамильную супницу из богемского фарфора. Это был заключительный аккорд. Теперь, как ей казалось, мужчинам не было места в её жизни, и она устремилась в безбрежное море книг, музыки и театра. Ни сокурсникам, ни впоследствии сослуживцам за эти десять или даже пятнадцать лет так и не удалось приблизиться к ней за границу лёгкого флирта. В Пузикове, которого она долго не принимала всерьёз, её меньше всего интересовал мужчина. И всё-таки природный ум и эстетическая цельность, мягкость и такт, присущие им обоим, не могли не сблизить их. Само собой устроилось так, что им не хватало друг друга, и они друг друга нашли. Сейчас он сидел напротив Кротовой и с улыбкой разглядывал милые, тщательно скрываемые морщинки в уголках глаз. "Гала, я тебя поколочу!" "Это ты насчёт Семёнова?" "Ага!" "Почему техническое описание не включили в извещение?" "Галочка, а ты не заметила, что извещение предварительное?" "Ну и что?" "Когда будем "гасить", включим!" "Ну, хорошо, Пузь, пусть будет по-твоему. Видишь, какая я хорошая?" "Ты - нехорошая, мучаешь Семёнова. Не стыдно?" "Ужасно! Придёшь сегодня?" "Завтра, Гал." Её глаза округлились. "Пузь, сегодня седьмое марта. Ты не забыл?" "Нет. Но сегодня ещё не восьмое. Разве не так?" Она растерянно теребила краешек носового платка. "Все встречают сегодня. Буквально все, кого ни спроси! У меня утка тушёная в утятнице. Завтра она будет сухая... Ты что-то скрываешь от меня?.." "Почему скрываю? Не скрываю! Сегодня мы с дочкой идём вечером на балет. "Волк и семеро козлят". Билеты в кармане, условлено заранее. Как можно не идти? Шутишь?" "И жена пойдёт?" "Жена не идёт. А если б и шла, - так что с того?" Она быстро взглянула на него колючим и оттого вдруг чужим взглядом. В нём не было обиды, нет! Обиду он принял бы как должное. Взгляд поразил его пустотой и льдом презрительного равнодушия. Он вдруг понял, что сейчас произойдёт что-то непоправимое. Кротова была не из тех, кто легко уступает завоёванные позиции. Он был "её". Почти её. Осталось совсем немного. И после этого "немного" у него не останется даже малюсенькой частички "себя". Он не сможет, как раньше, свободно жить, мыслить и поступать. Он будет жить и работать под постоянным контролем, "под колпаком". Он не сможет ходить туда, в свой первый дом, не сможет гулять сколько ему вздумается со своей любимицей дочкой. Надо будет всё согласовывать, обосновывать... "А как же будет дальше? Ты думал об этом?" Холодные глаза смотрели теперь в упор. Пузиков видел перед собой чужую, бесконечно далёкую женщину. Она была красива. Она была умна. Она была сильна. Даже слишком! А там, далеко, в своей маленькой комнатке на пятом этаже было нежное доверчивое существо, слабое и беспомощное, бесконечно любящее и преданное ему. "Так же и будет. Я не в силах что-либо изменить." Кротова покраснела. Неловкое молчание длилось не более минуты. "Так не будет. Не может быть." "Я не могу иначе. Я - отец." "Ну, что же... Тогда ничего не надо менять. Будь отцом, если для тебя это самое главное!.." Она не смотрела на него. Он неловко поднялся. "До свидания. Так мне зайти завтра?" "Нет. К чему всё это?.. Прощай, Василий Николаевич. Ты - хороший отец. Будь здоров!" В её голосе звучали слёзы. Он вышел. Подойдя к своему отделу, он увидел устремлённый на него вопросительный взгляд Семёнова. В руках его были сигареты "Союз-Аполлон". "И где они их достают?" - машинально подумал Пузиков, беря предложенную сигарету. "Не договорились с Кротовой?" "Нет. То есть, да. Договорился. Всё в порядке. Можешь скомплектовать извещение и отнести ей. Она подпишет." Сидя за своим столом, он глядел куда-то поверх Семёнова, копошащегося напротив него в ворохе калек. "Можно взять сборочный чертёж?" "А?" "Сборка-то у вас!" "Возьми, я проверил. Кстати, Семёнов, ты подарок жене купил?" "Какой подарок?" "Ну... к восьмому марта." "Нет ещё." "На-ка вот. Отдай, мне не нужно." Семёнов подслеповато разглядывал флакон с французскими духами. "Сколько я вам должен?" "Так, пустяки... Ничего не стоит!" Пузиков посмотрел на часы. Рабочий день был на исходе. Где-то, собираясь в театр, обедал голодный волк и заплетали косички худенькие козлята. "А, может быть, так и надо?" - подумал Пузиков. Он не испытывал ни сожаления, ни радости. И ему не хотелось ни о чём думать. Он снова принадлежал сам себе.

Сон по заказу Пусть мне приснится, что я в храме, Где нет ни света, ни тепла. Но я служу Прекрасной Даме, И жизнь такая мне мила. Я б отдал сердце, чтоб служило Лампадкой ей в тиши ночей И отраженьем слабым было Зелёно-голубых очей. Я б кровь свою пустил по трубам, Чтоб храм холодный отогреть, И всё, что ей-богине любо, Я б научил себя уметь. Ни утешения, ни ласки И не любви на этот раз Не ждал бы я в финале сказки - Всего лишь блеск любимых глаз!

Чем не прерия? Жаль - забор вот... Очень немногие из людей имели возможность встретиться взглядом с глазами медведя через окно своего автомобиля, или, если имели, то вряд ли по собственному выбору. Ещё меньше людей видели вблизи северных оленей или лосей. Однако, в Стране медведей (Bear Country), США, Блэк Хиллс штата Южная Дакота это вполне возможно. Парк раскинулся на более чем 250 акров среди высоких сосен и поросших густой травой лугов всего лишь в восьми милях к югу от города Рапид Сити. Страна медведей предлагает посетителям близко увидеть большинство североамериканских млекопитающих. Посетители неторопливо, на протяжении трех миль пересекают несколько ограждений и сталкиваются с черным медведем, лосем, северным оленем, обычными оленями, пумами, рысями, рыжими, горными козлами, толсторогими овцами, бараном Далля и бизонами. Это наибольшее частное собрание черного медведя в мире. Доктор Деннис (его ещё называли "Доктор Кейси") и его жена Паулина открыли Страну медведей в августе 1972 года с 11 черными медведями, одной пумой, одним волком, тремя бизонами и одним лосем. Парком все еще управляют Паулина и пять из ее семи детей. Дикая природа в Стране медведей увеличилась за прошедшие 26 лет, и теперь там более чем 200 черных медведей и различных других животных. "Не было никаких зоопарков поблизости, когда мы открылись, - говорит Паулина Кейси. - Мы хотели, чтобы люди Рапид Сити наслаждались животными, и мы это сделали. Мы хотели привлечь сюда людей со всей Северной Америки и даже из некоторых зарубежных стран". С полным правом можно признать, что это им удалось. "А мы у мишек побывали!.." Ещё один косолапый Mt.Rushmore - монументальная скульптура из гранита, расположенная в пределах Президентского мемориала Соединенных Штатов, который символизирует первые 150 лет истории Соединенных Штатов Америки и изображает 60-футовые (18 м) скульптуры голов прежних американских президентов Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона, Теодора Рузвельта, и Абрахама Линкольна. Почему именно их? Потому что, по мнению авторов мемориала, именно эти президенты сыграли в развитии своей страны самую значительную роль. Весь мемориал занимает площадь 1 278 акров (5.17 кв.км), и расположен на высоте 5 725 футов (1 745 м) выше уровня моря. Он находится в ведении Министерства внутренних дел Соединенных Штатов. Мемориал посещают приблизительно 3 миллиона человек ежегодно. Mt.Rushmore

Ярославль (продолжение) Я нашёл себе отдушину в, казалось бы, этих не очень-то светлых буднях. Как ни казалось это безрассудным, с аспирантурой мне пришлось распрощаться. Моим техническим руководителем от института был старый профессор, защитивший свою докторскую диссертацию ещё на усовершенствовании системы охлаждения танка Т-34. С тех пор, так мне казалось, он слегка повредился в уме, так как технические проблемы его совершенно перестали волновать. Он женился на молодой девчонке, младше себя лет на 35. У них родился ребёнок, девочка, которой в мою бытность аспирантом едва исполнилось 4 года. Когда я приходил на кафедру, чтобы профессор подсказал мне, что делать дальше с моей темой, он начинал рассказывать о проказах своей дочки, потом предлагал выпить, и на этом техническая консультация заканчивалась. Так я "промыкался" два года и, наконец, не видя дальнейшей перспективы, решил оставить аспирантуру. На память об этом периоде моей жизни у меня остались свидетельства о сданных кандидатских экзаменах. Зато мне пришла в голову идея поступить учиться в Ленинградский университет на филологический факультет, который окончила Люда Слесаренко. Мне ещё в Норильске ребята говорили, что не стоит идти на журналистику, так как филологический факультет даёт более основательные знания. Я послал документы в Ленинград и довольно быстро получил ответ, что в их приёме мне отказано, так как у меня уже есть высшее образование и нужны веские основания для перемены профессии. Что было делать? Я решил пойти в очередной раз на приём к Евгению Артёмовичу Башинджагяну. Он отнёсся к моей идее скептически: - Решил начать писать детективы? - Нет. Просто хочу повысить свой интеллектуальный уровень. - Ну, хорошо. Пиши то, что я тебе продиктую, отпечатай, я подпишу: "Ярославский моторный завод нуждается в специалистах, совмещающих глубокие технические и литературные знания для составления проспектов и рекламных изданий, пропагандирующих достижения отечественной техники и науки за рубежом. В связи с изложенным, просим допустить инженера нашего завода такого-то к вступительным экзаменам на филологический факультет вашего университета". Ленинградский университет У меня приняли документы. На вступительных экзаменах я получил всего одну четвёрку - по истории СССР, которую я в глаза не видел со дня окончания школы, остальные - все пятёрки. Началась учёба в ЛГУ, куда я с упоением ездил на экзамены на проходящем через Ярославль поезде Горький-Ленинград (в пути - ночь), дошёл до третьего курса. Экзамены, по старой привычке, сдавал только на пятёрки (только раз за всё время получил одну четвёрку на экзамене по античной и средневековой литературе, охватывавшем период 13 веков, - просто физически не сумел проработать за семестр такую гигантскую программу). С большим интересом учил латынь и старославянский язык. Приходилось долго просиживать в библиотеках за курсовыми работами. С рождением Глеба это стало невозможным, и я перестал ездить в Ленинград. Так закончилось очередное моё увлечение. На память остались зачётка и студенческий билет. После ухода из аспирантуры моё пребывание в экспериментальном цехе стало бессмысленным. Работа в испытательных боксах, хоть помещение инженеров отделялось от собственно бокса стеклянной перегородкой, была нелёгкой. Мотористы не всегда были в состоянии полностью обеспечивать потребности испытаний, часть функций испытателя ложилась на плечи инженера, хотя ему надо было следить за показаниями испытательных приборов, специфически отражающих задачи испытаний в каждом конкретном случае, будь то температура, деформация или напряжения испытуемых деталей. Плюс ко всему этому - рёв мотора, контроль нагрузки, показания параметров работы непосредственно самого двигателя. Это постоянно держало в напряжении нервную систему и не способствовало хорошему самочувствию. К тому же мне хотелось попробовать себя и в амплуа создателя сложной техники - конструктора. Я посетил невропатолога и запасся справкой, что моё состояние здоровья требует перевода на более спокойную работу, не связанную с испытаниями. Главный конструктор лично знал меня по моему участию в работах по исследованию выхлопных каналов головки цилиндров (он приходил каждое утро в экспериментальный цех и спрашивал, как идут дела), когда замеры производились с помощью сконструированного мною индикаторного нутромера. Поэтому он с пониманием отнёсся к моей просьбе и перевёл меня в конструкторское бюро дизелей с воздушным охлаждением, которое возглавляла его жена Лидия Николаевна Чернышёва. Глеб с мамой Глеб с папой Ей как раз был нужен конструктор по автоматическому регулированию охлаждения двигателя. Опять я не могу обойтись без технических терминов. Прошу извинить за это, но я просто не знаю, как без этого объяснить, чем я занимался в конструкторском бюро. Двигатель ЯМЗ-248 отличался тем от семейства остальных ярославских дизелей, что не имел "рубашки" водяного охлаждения. Охлаждение его цилиндров осуществлялось за счёт продувки воздуха через рёбра, которыми оснащался каждый цилиндр. При этом вентилятор имел привод через гидромуфту переменного наполнения, управляемую термостатом. Примерно на таком же принципе работала система охлаждения двигателей Владимирского тракторного завода. В кроватке Средство передвижения. А вы что подумали?.. Гидромуфта была уже разработана и изготовлена, а вот термостатом предстояло заняться мне - сконструировать его, изменить конструкцию головки цилиндра под установку термостата и участием в процессе испытаний добиться, чтобы система устойчиво работала: когда двигатель ещё не прогрет, чтобы вентилятор стоял или вращался медленно, а при прогретом двигателе чтобы обеспечивались полные обороты. Термостат должен был представлять собой систему цилиндрических золотников, открывающих или закрывающих свои окна в зависимости от нагрева биметаллической спирали. Предстояло проявить себя и как испытателю, так как никто вначале не знал, как и чем измерить число оборотов ротора вентилятора, достигающее нескольких тысяч оборотов в минуту. Работа меня сразу же увлекла. Я теперь работал за кульманом Reiss, в чистой одежде, от меня перестало пахнуть соляркой, я посещал патентную библиотеку, изучал новейшие типы биметаллических термостатов, ездил в командировки в Москву, Владимир и Смоленск. Через некоторое время разработка была завершена, и по моим чертежам были изготовлены опытные образцы деталей. Проблема измерения скорости вращения вентилятора тоже была решена за счёт применения тахометра стробоскопического типа. Во время этой напряжённой работы произошло событие, о котором я долгое время никому не рассказывал. Но теперь другие времена, и кроме улыбки это вряд ли вызовет у кого-нибудь какие-нибудь другие эмоции. Однажды на столе заместителя главного конструктора Якова Борисовича Письмана, который сидел в нашем зале, зазвонил телефон. - Бориса Кутукова из КБ двигателей воздушного охлаждения просят зайти в отдел кадров! - объявил Яков Борисович. Все сразу переполошились - ещё бы, в отдел кадров обычно вызывают, когда хотят за что-то наказать, или, наоборот, поощрить: например, прибавить зарплату. - Кутуков, с тебя бутылка! - на всякий случай напутствовали меня товарищи. Письман подписал увольнительную записку - без неё в рабочее время меня бы не выпустили из проходной. Я вышел с территории завода и стал подниматься по лестнице в отдел кадров. На лестничной площадке 2-го этажа дорогу мне преградил грузный мужчина. - Борис Михайлович? - Да. - Это я вас вызвал. Пройдёмте! Яблоко или шарик?.. Мы прошли в одну из комнат 2-го этажа, и мужчина демонстративно запер на ключ двойную дверь. Я, признаться, оробел. - Борис Михайлович, расскажите о себе всё: где учились, где и кем работали. Не утаивайте: мы знаем про вас всё! "Если всё знаете, так зачем же рассказывать?" - подумал я. Но всё-таки рассказал обо всём, начиная со школьных лет. Не утаил и того, что я вовсе не Кутуков, а Либкинд. На это мужчина лишь слегка улыбнулся: дескать, нашёл чем удивить, мы всё знаем! - Вас, видимо, интересует то, для чего это я всё так досконально расспрашиваю. Прежде всего, я должен вас предупредить, что о нашем разговоре никто не должен ничего узнать. Не стану скрывать - я из органов МГБ. Мы занимаемся подбором специалистов для работы заграницей. Сейчас нам нужны люди для поездки в Англию, где мы закупаем станочную линию по изготовлению швейных машин. Я знаю, что вы специалист в другой области. Но ваши анкетные данные, ваш трудовой путь нам идеально подходят. Вы хороший инженер и разберётесь, если потребуется. Мы вам придадим "узких" специалистов по машинкам, не бойтесь. Единственный минус - у вас не было никогда разговорной практики в английском языке. Нас это не смущает. Сейчас в Ярославле есть человек 8 цейлонских студентов. Я вам скажу, где с ними можно "случайно" встретиться. Подойдите и проверьте, что у вас получится...

Мастер-фломастер "Василий Николаевич, Канторович вас уже дважды спрашивал!" Пузиков кивнул. Странный человек этот Канторович! Вчера вечером он звонил к нему домой из аэропорта и просил разрешения утром задержаться в связи с поздним прилётом из командировки. И вот сегодня Канторович его разыскивает. Чудеса! Он поставил портфель возле своего стола и пошёл повесить пальто на вешалку. Снежинки уже успели растаять и поблескивали в свете ламп маленькими алмазными крупинками. "Танюша, вы уже из отпуска? Хорошо выглядите!" "Что вы, Василий Николаевич! Полотпуска проболела!.." "Ну ничего, ничего! Всё будет в порядке!" "И тут невпопад!" - подумал он. В зале было холодно. Стрелка на столе Пузикова, казалось, застыла на делении 10 градусов. Но Пузиков знал, что по этому, как, впрочем и по многим другим поводам, разговаривать ни с кем не имеет смысла. Если, конечно, не хочешь осложнять себе жизнь. А он не хотел. "Василий Николаевич! Вас к телефону! Канторович." "Слушаю, Яков Михайлович!" "Ты приехал?" "Только что." "Зайди-ка на минутку!" "Бумаги взять?" "Какие бумаги?" "С результатами командировки!.." "Как хочешь. А, впрочем, лучше сейчас не надо. Попозже. А?.. Ну, давай, жду!" Отбой. Пузиков не удивился. Его давно не огорчало уже такое положение дел, когда результаты важной и напряжённой работы, которой зачастую приходилось отдавать много сил и даже здоровья, оказывались на заднем плане. Будь он начальником, он, может быть, поступал бы так же? Исполнитель надёжен, так нечего вмешиваться в его дела, - сам справится!.. Пузиков заглянул в полуоткрытую дверь кабинета Главного. Канторович с "беломориной" в зубах возбуждённо говорил с кем-то по телефону. Заметив Пузикова, он призывно махнул ему рукой: заходи! "... нет и нет! - разговор по телефону продолжался. - Я тебе уже сказал, что визировать эту телеграмму не буду. Всё!" Трубка с резким стуком легла на рычаг аппарата. "Садись, Василий Николаевич. Есть срочное дело. В первый цех едут гости. Высокие! Говорят, у нас таких ещё не было. Директор поручил нам заняться интерьером этого цеха. Лучше твоей у меня кандидатуры нет. Ну, ты сам знаешь, что надо: эстетика окраски станков и стеллажей, наглядная агитация - Доска почёта, диаграммы показателей... Что ещё?.." "Мне это ясно, Яков Михайлович. Неясно другое: кто займётся техническими условиями, которые я так срочно ездил переутверждать?" "Ах, оставь! Что ими заниматься? Они ведь уже утверждены! Маше поручи, пусть займётся. Разве я что-то не то говорю?.." "Не вполне то, если откровенно. Заказчик поставил свою подпись с рядом отговорок. Мы должны срочно внести кое-какие исправления. Маше этого не сделать." "Сделает! Что там есть? Хочешь, дай мне или Борису Моисеевичу, мы сделаем. Борис Моисеевич!.." "Зачем мне Борис Моисеевич?.." "А что ты тогда хочешь? И так не так, и эдак - не так!.." Канторович зажёг очередную папиросу. "Привет, Вася! Прячешься, не заходишь, не рассказываешь!.. - стул заскрипел под тяжестью начальника конструкторского отдела Сахарова. "Зайду обязательно, Боря. Просто не успел..." "Слушай, Борис Моисеевич! Василий Николаевич будет эту неделю занят по поручению директора. По первому цеху. Я тебе говорил. Надо ему помочь. Маше он не хочет давать техусловия на доработку и, видимо, не без оснований. Стрекач у тебя сильно занят?.." "Занят! Конечно, занят, Яков Михайлович! Но если надо, освободим. Или поручим кому-нибудь другому. Нельзя?.." "Смотри сам, Боря. Тебе виднее. Ну что, договорились, Василий Николаевич? Всё ясно?" "Ясно.." "А почему тогда такой грустный? Обижаешься?" "Дело не в обиде, Яков Михайлович. Просто не понятно, кто я такой: маляр-эстетик, фигляр- эквилибрист, или инженер-конструктор..." "Что ты так переживаешь, Вася? Не надо так расстраиваться! Поставь себя на моё место: что мне - не выполнять распоряжение директора?" "Да! Такие распоряжения выполнять не надо! У нас есть художники-оформители, есть технологи, занимающиеся интерьером..." "Э-э-э! Василий Николаевич, ты не прав! - Сахаров поднялся со стула и взял Пузикова за локоть. - Ты должен понять Якова Михайловича! Пойдём-ка ко мне! Не волнуйтесь, Яков Михайлович, мы всё уладим. Всё будет, как надо. Пойдём!" В крошечном, но уютном кабинете начальника отдела было ещё холоднее. "Как ты здесь выдерживаешь, Борис? Смотри: от дыхания даже пар идёт!" "Вот так, Вася, - как видишь! Ничего, мы сейчас чайку попьём!" Пузиков безучастно сел и стал наблюдать, как "начальство" разливает чай. Из стаканов, залитых крутым кипятком, струился пар, как дым из печных труб в морозный день. "Слушай, ты что хочешь доказать? А?" "Что дважды два - четыре!" "Ай, молодец! Тебе это надо? Ты что, думаешь, что Яша глупее нас с тобой? Вот ты, небось, с работы в пять часов уходишь, а он если в десять домой попадёт, так жена удивится, что рано!" "Какое это имеет отношение к малярным работам?" "Самое прямое. Ты думаешь, директор от нечего делать Канторовичу эту работу поручил? Сейчас первый цех - лицо завода. От его работы зависит всё. Это наше будущее. И наше с тобой, можду прочим, тоже. И если тебе доверяют это дело, значит ценят. Значит знают, что не подведёшь. И ещё значит, что больше некому." "Вот так и скажи." "А что ты думаешь? Поставь себя на место директора!" "Хватит, слушай! Так бог знает до чего можно дойти. Меня - на место директора, тебя - на место начальника главка, Яшу - на место министра?.." "Ха-ха-ха!" "Ты лучше спроси о технических условиях. Знаешь, сколько крови они мне стоили?" "Вот видишь? А ты Машу хотел послать! Ну, расскажи, расскажи!.." Пузиков стал рассказывать. Пережитое вновь возникло у него перед глазами. Он в лицах пересказывал Сахарову содержание волнующих диалогов, когда баланс начинал нарушаться "не в нашу" пользу, и для его восстановления требовалось всё его, Пузикова, фехтовальное искусство. Самым интересным в этом рассказе было то, что лично Пузикову всё это ровным счётом ничего не давало, все копья были сломаны, так сказать, на общее благо. И вот теперь, когда все точки были расставлены над всеми "i", ему даже было некому об этом рассказать! "Теперь ты понимаешь, почему мне всё это неприятно?" "Эх, Вася! Пусть все наши неприятности ограничатся лишь этим! А? Не обращай внимания, дружище!" В дверь заглянул Канторович. "Ты ещё здесь, Василий Николаевич? Не обижайся! Что за человек? Я тебя прошу: пойди в первый! Ты меня понял? Можешь даже пока ничего не делать, но находись там. Так надо! Борис Моисеевич, я тебе не нужен пока? Пойду, сделаю пару кругов по цехам: вдруг у кого-нибудь есть к нам вопросы?" "Действуете по принципу "огонь на себя?" "Не понял!.." "Если у кого-то к вам есть вопросы, почему он сам к вам не приходит?" "Потому что жизнь устроена так! Если главный конвейер завода стоит, - грош цена отличной работе любой из служб. А если он движется, то простят любые упущения кому угодно. Вот так! Ну, я побежал!" Дверь хлопнула. "Видишь? - сказал Сахаров. - Яша, по большому счёту, прав!" "Всё относительно, Боря. Это вовсе не значит, что мы должны бросить свою работу и пойти подсобниками на конвейер, лишь бы он не остановился. Если разобраться, то на том же самом конвейере у каждой гайки своё предназначение. И нельзя усиливать какие-то отдельные звенья за счёт остальных. Так?" "Да. Тем не менее..." "Я всё понял. Пошёл в первый." "Ну, добре!.." Он пробыл в первом цехе три дня. Когда часть лозунгов была уже развешена, а на окраску станков и доски показателей надо было лишь раздобыть краску, Пузикова позвали к телефону. "Василий Николаевич, ты?" "Я, Яков Михайлович!" "Мне сейчас сообщили, что гости раньше чем после Нового года не приедут. Да и после праздника декаду накинь. Так? Ты как там? Всё объяснил?" "А тут и объяснять-то некому: почти сам всё делаю!" "Ничего, оставь пока. И приходи срочно сюда. Дело есть!" "Что за дело?" "Это не телефонный разговор. Приходи, - узнаешь." Пузиков в тёплой куртке цехами шёл в отдел. В цехах было холодно. Из щелей плохо уплотнённых ворот свистел ветер. Пузиков был слегка простужен, и ему никак не удавалось привести себя в порядок. Но он уже примирился и с этим. "Здравствуйте, Яков Михайлович. Слушаю вас." "А! Садись, садись, Василий Николаевич! Давай-ка мы с тобой сделаем одну срочную работу. Начальство мне уже на горло наступает. Сегодня какое число? Двадцать пятое! А мы ещё ни одной открытки не отправили. И учти: тексты надо ещё набрать, отпечатать, дать на подпись! Понятно? На-ка, вот тебе фамилии с инициалами. Сочини не больше двух-трёх вариантов, чтоб наборщику было меньше работы. К себе идёшь? Ну, давай! Через час жду!" Пузиков пошёл в свой конструкторский зал. Через час тексты были у наборщика.

Верно! Южная Дакота - край заповедников. Их там не один. И везде за вход надо платить. Доллары, естественно. А сколько - я уже запамятовал (может быть, зять помнит).

В. Вы в вашем Сормове далёком, В своём широтном "высоке" Своим большушим карим оком Собой любуетесь в реке. И не приходит вам на разум, Что на каспийском берегу, Вас вспоминая раз за разом, Ваш светлый образ берегут!

Ой, белые волки! Пора "когти рвать"! Знатный свитер бы получился! "Привет, Митя!" (хорошо, что на решётке - электроток) Не мешайте! Человек делом занят!

Ярославль Срок моего отпуска истекал в октябре. Но я решил не ждать его окончания и уже в сентябре приехал в Ярославль, чтобы приступить к работе в качестве инженера-испытателя экспериментального цеха моторного завода. Люди, с которыми я договаривался об устройстве на работу, меня вспомнили. С жильём, конечно, устроиться сразу не удалось. Мне сказали, что меня условно будут считать молодым специалистом, то есть человеком только что окончившим институт. Эта категория работников имела право на поселение в частном секторе, оплачивал проживание в котором завод. Мне предложили место в маленькой комнатке на Волжской набережной, которую мы снимали вместе с выпускником Московского автомеханического института (МАМИ) Валентином Ханиным. Он закончил литейный факультет и устроился на работу в один из литейных цехов завода. А родом он был из Калуги. Мы быстро нашли общий язык, сблизились, вместе утром вставали, делали зарядку на балконе, выходившем и нависавшем над рекой Волгой. Мне всё это казалось сказкой. Парки Ярославля в эту пору были устланы золотой листвой. В кафе "Молочная" всё казалось удивительно вкусным после скудного меню Норильска, где годами в столовой висел плакат: "Мясной бульон и слоёный пирожок - лучший завтрак, обед и ужин в условиях Заполярья!" Ханин балагурил и шутил везде, где бы мы ни находились, и мне это казалось верхом остроумия. Потом, когда я узнал его поближе, это впечатление несколько притупилось. Я и Валентин Ханин Единственное, что меня удручало - это моя зарплата 110 рублей в месяц после норильских заработков. И всё-таки я не падал духом: "Ничего! Потом наверстаю! Вот дайте мне только войти в курс дел и поступить в аспирантуру!" Тем временем меня постепенно вводили в суть проводящихся в лаборатории доводки конструкции двигателей работ. Начальник лаборатории говорил мне: "У нас есть опыт работы с ребятами, пришедшими из эксплуатационных предприятий. Они почему-то считают, что при разного рода поломках двигателей, случающихся в процессе стендовых испытаний, самое главное - устранить поломку и пустить двигатель в строй. Зачастую даже скрывают то, что произошло. Это не оперативность работника, а просто настоящая беда, с которой надо бороться всеми доступными средствами. О поломке надо тут же известить, все поломанные детали тщательно исследовать даже с участием ведущих конструкторов вплоть до главного. А как же иначе! Ведь наша общая задача определить причины аварий и принять меры к исключению их в будущем даже не в масштабах завода, а в масштабах страны!" Это было для меня внове. Рабочий день 30-тысячного коллектива начинался с планёрки на главном конвейере, где главный инженер Евгений Артёмович Башинджагян собирал всех главных специалистов, чтобы поставить перед ними задачи в зависимости от ситуации на автозаводах и в целом по стране. На тот момент первоочередной задачей был массовый выход из строя тракторных дизелей ЯМЗ-238НБ, которые Ярославский моторный завод поставлял Кировскому тракторному заводу в Ленинграде. Лихорадило всё сельское хозяйство страны. Этот двигатель был новой разработкой ярославцев. Все считали причиной всех бед газовую турбину, форсирующую двигатель по мощности за счёт наддува. Прошу прощения у читателей за обилие технических терминов, но я не знаю, как без этих подробностей объяснить, чем мне с первых дней на заводе пришлось заниматься. Мне довелось оснастить двигатель измерительными датчиками для изучения температурных режимов клапанов, цилиндров, поршневых колец и гильз при работе в самых напряжённых по нагрузке условиях. Если бы опасения о перегреве подтвердились, мне следовало дать рекомендации по защите перегревающихся деталей методом металлокерамических покрытий. Это и стало темой моей кандидатской диссертации, утверждённой как Главным конструктором завода, так и Ярославским технологическим институтом, куда я поступил в аспирантуру. Моё поступление прошло довольно гладко после того, как я представил на кафедру двигателей внутреннего сгорания свой реферат, составленный с учётом опыта эксплуатации дизелей в Норильске, и сдал экзамен по теории ДВС (двигателей внутреннего сгорания), для чего мне пришлось повторить институтский курс, прочитанный нам, кажется, на 3-м курсе обучения. Работать над темой, столь важной не только для завода, но и для страны, было очень интересно. Мне на помощь придали ещё двух инженеров-испытателей, чтобы стендовые испытания шли круглосуточно. Когда цикл испытаний завершился, я засел за анализ результатов, которые оказались неожиданными для всех нас. Оказалось, что форсаж по мощности методом турбонаддува не влияет на тепловой режим деталей. В некоторых случаях они остаются даже более холодными, чем без наддува. То есть никакой керамики для их защиты не требуется. А, следовательно, моя тема лишена смысла. Позднее выяснилось, что повышенное нагарообразование, вызывающее заклинивание поршней в цилиндрах и обрыв клапанов, вызывалось плохой конструкцией масляного уплотнения вала турбины. После устранения этой причины дефекты двигателей прекратились. Зато стали "трещать" коленчатые валы 12-цилиндровых двигателей ЯМЗ-240, куда меня оперативно и перекинули. Как я уже писал, каждый день информация с главного конвейера завода и из эксплуатирующих организаций ставили перед коллективом конструкторов, испытателей и технологов всё новые и новые задачи. После испытания новой конструкции гасителя крутильных колебаний коленчатого вала, устранившего его дефект на 12-цилиндровых двигателях, пришла пора заняться выхлопными каналами головки цилиндров, которые стали давать трещины. Нет смысла подробно описывать все работы, которые мне довелось проводить в рамках своих должностных обязанностей инженера- испытателя. Всё это - рутина, и романтика всех этих занятий вовсе не является таковой. Разве что со стороны... Тем временем нам с Ханиным дали места в общежитии ИТР (инженерно-технических работников), расположенном на улице Автозаводской в микрорайоне Посёлок моторного завода. Теперь мы ходили на работу через вторую проходную. Было немного ближе, чем через центральную. Общежитие представляло собой две трёхкомнатных квартиры - одна на первом и вторая на пятом этажах пятиэтажного дома. Мы жили на пятом. У нас на двоих была отдельная комната. В проходной жили ещё трое молодых инженеров и ещё в одной - двое. В квартире на первом этаже жили ещё 7 человек. Мебель была казённая, скомплектованная по-казарменному: на каждого кровать с тумбочкой, в гостиной (проходной комнате) стоял обеденный стол, на кухне - маленький столик с парой стульев. Санузел представлял собой объединённые туалет с ванной. Вода была постоянно как горячая, так и холодная. В общем, жить можно. Мешало одно обстоятельство - с потолка постоянно капала вода, стекая по лампочке. Причину никто не мог объяснить. Предполагали, что во время строительства в железобетонной плите перекрытия скопилась вода, и вот теперь ей некуда деваться, кроме того, чтобы стекать в наше общежитие. Мы несколько раз коллективно ходили жаловаться в жилищно-коммунальный отдел завода, но никакой реакции не было. Тогда я решил написать фельетон "Над нами не каплет" в городскую газету "Северный рабочий". Подписались все. И только после этого у нас появились высокопоставленные гости из управления завода: главный инженер Башинджагян и заместитель директора по кадрам и быту (не помню фамилию, кажется, Карпов). Евгений Артёмович шутил с нами, молодёжью, рассказывал, что у него дома в половые щели проваливаются и теряются серебряные ложки, а сорочки на вешалках висят на дверных косяках и ручках. Мы тоже шутливо отвечали, что мы половым щелям находим иное применение, а серебряных ложек у нас (бог избавил) нет. Заместителю директора было дано указание срочно принять меры по ремонту крыши и оснащению общежития более современной мебелью. После этого к нам пожаловали работяги с ломом в руках и пробили в потолке большую дыру, из которой не капнуло ни капли воды. Зато на следующий день по лампочке привычно побежала тоненькая струйка. Жизнь в общежитии текла по известным богемным правилам - постоянный шум, пьянки, песни под гитару (мою, кстати). Словом, заниматься диссертацией было некогда. Я знал, что в нашем посёлке моторного завода были дома барачного типа с небольшими комнатами, в которых некоторые работники проживали по одному в комнате. Мне пришла в голову идея: почему бы не сходить на приём к Башинджагяну и не попросить, чтобы мне как аспиранту не выделили такую комнату? Тогда и Жанне было бы куда приехать! Так я и сделал. Башинджагян меня внимательно выслушал, потом спросил: - Слушай, это не у вас ли в общежитии мы недавно были? - У нас, Евгений Артёмович! Вода перестала течь. Видимо, кончилась... - Так ты, говоришь, аспирант? Ты женат? - Нет пока. - Плохо. Вот доживёшь до моих 38-ми, вообще не женишься. Если бы был женат, мы твою проблему быстро решили бы. Советую!.. Я поговорил с ребятами, они отдали мне отдельную комнату. После этого из Баку приехала Жанна, и мы с ней поженились. В мужском монастыре появилась женщина. Поначалу ребята терпели, а потом взбунтовались: ни выразиться привычными словами, ни походить в одних трусах - что за жизнь! Тем более, что давать нам с женой отдельную комнату завод не собирался. Решили сходить с коллективным заявлением к заместителю директора по кадрам и быту - дескать, в общежитии невыносимая обстановка, примите срочные меры. После этого мне выделили отдельную комнату в центре Ярославля на Крестьянской улице в доме, где до революции была купеческая гостиница. Через всё здание шёл длиннющий коридор и по обе его стороны - комнаты. Газовые плитки стояли возле каждой двери прямо в коридоре. Туалет на 2 очка на всех один - в конце коридора. Неожиданно пришло письмо от моего приятеля по норильской "Заполярной правде" Бориса Руденко. Он продолжал работать ответственным секретарём газеты и поведал мне историю, приключившуюся с Володей Слюсарем. Во время проходки одного из новых стволов в шахте неожиданно начали трещать подпорки. Володя крикнул, чтобы ребята из его бригады быстрее выбирались вон, а сам плечом подпёр одно из опорных брёвен. Крепь, естественно, не выдержала и свод рухнул, погребя под собой бригадира. Когда его извлекли из-под завала, он не мог стоять на ногах. Начальство сказало, чтобы он шёл домой отдыхать, и попросило не составлять акт о травме. Так он и сделал, что явилось роковой ошибкой. Через некоторое время, не имея возможности работать, он подал заявление об увольнении по собственному желанию и в настоящее время лежит с травмой позвоночника в одной из московских клиник. Поступив ещё в Норильске во Всесоюзный заочный машиностроительный институт, он и теперь продолжает учиться, лёжа на больничной койке. У меня просто не было слов, чтобы описать своё возмущение. Я написал письмо Руденко, обругал его всякими нехорошими словами, пристыдил за то, что пресса, ранее превозносившая Слюсаря до небес, в трудный момент не помогла ему, не поддержала в беде и т.д. Руденко не остался в накладе, быстро ответил на моё письмо, написал, что он лично ни в чём не виноват, а виноват сам Володя, и прислал мне его адрес. Мы списались, и эта переписка стала регулярной. В одном из писем Володя попросил меня помочь ему в устройстве на работу, так как институт требует от него работы по машиностроительной специальности, иначе грозит отчислить. Мы договорились с нашей соседкой по коридору Клавдией Семёновной об аренде угла и прописке Володи. А с работой проблем никаких не было - он стал работать техником в бюро технического контроля нашего экспериментального цеха. Периодически отвлекался на очередную операцию - ему ставили рассасывающиеся вставки между позвонками, ходит он до сих пор, то есть всю свою оставшуюся жизнь, в жёстком корсете, не может сидеть, может только стоять или лежать. Тем не менее, успешно окончил институт, долгое время работал инженером-конструктором, имеет множество авторских свидетельств на изобретения. Женился. Его сын тоже окончил институт, живёт и работает в Мурманской области. В настоящее время имеет собственный бизнес, предприниматель. Володя Слюсарь живёт в городе Ростове-на-Дону. Здоровье - в прежнем состоянии, но он на него не жалуется, играет на бирже и вообще живёт полнокровной жизнью.

Каникулы Бонифация Синьор команданте уже сидел в своём любимом кресле. "Интересно, когда он спит?" - подумал недоуменно Пузиков, пробегая в трусиках мимо коменданта к отдельно стоящему, выражаясь по-военному, покосившемуся туалету. Часы показывали половину седьмого. "Товарищ Пузиков!" "Доброе утро, товарищ Лукьянов!" "Водичка идёт!.." "Ясно! - а про себя подумал:"Чтоб ты провалился, команданте!.." Турбаза спала, нимало не заботясь о том, что дефицитная влага через полчаса может перестать капать из крана. Комендант "расставлял силки" на первых проснувшихся отдыхающих и организовывал сбор воды. Турбаза держалась "рабским трудом". Никакой сознательности! Лукьянов плюнул с досадой на окурок и старательно втоптал его в песок. Раб по фамилии Пузиков, противно мелькая бледными телесами, семенил с вёдрами по бетонной дорожке от кухни к водопроводному крану. Туда - обратно! Взад - вперёд! Раз - два! К удивлению Пузикова, в умывальник вместилось шестнадцать вёдер воды. Да ещё на кухне штук пять ёмкостей. Славная зарядка!.. "А?.." Он оглянулся. Синьора команданте не было. Из полуоткрытой двери служебного помещения прорывался, мягко растекаясь по территории базы, богатырский храп... Поначалу Пузикову всё здесь нравилось. Где-то далеко в прошлом остались бесчисленные листки разрешений, отработанные под металл голоса начальников, бестолковые вечерние бдения, называвшиеся совещаниями. К тому же здесь не так сильно саднило сердце, как когда он приходил после работы усталый в пустой дом и не слышал весёлого ребячьего гомона. Он тяжело переживал разрыв с семьёй. И всё-таки, размышляя вновь и вновь об этом столь нехарактерном для себя решительном шаге, он всё более убеждался, что поступил правильно. С запоздалой краской на лице Пузиков вспоминал свою отрешённую безропотность при виде недовольной гримасы на некогда красивом лице жены, не находившей ласковых слов даже для детей. Отчуждение наступало слишком стремительно. Он теперь не смог бы, пожалуй, объяснить, как у него хватало сил в течение шести лет выносить откровенную ненависть тёщи, её злобный бойкот. За что?.. Положа руку на сердце, Пузиков не мог бы упрекнуть себя в том, что не пытался спасти разваливавшуюся семью. Но чем больше он старался, тем было хуже. Пытаясь быть ласковым, он встречал недоумение и неприязнь. Даря подарки, получал в ответ равнодушие и отсутствие малейшего интереса. Да! Всё завершилось логично. И, видимо, к удовлетворению обеих сторон. За неделю пребывания у моря острота ощущений притупилась. Начинало надоедать. Книги не спасали от приступов томящей тоски. Как счастливейшие минуты жизни он вспоминал возню со своей маленькой дочуркой, её звонкий смех, шелковистые волосики, маленькие пальчики, которые любил перебирать... Где всё это теперь? Он лежал на гальке, поёживаясь от врезавшихся в тело камней. Читать не хотелось. Вчера на базе был новый "заезд". "Старики" настороженно приглядывались к новеньким, стараясь сразу установить совпадение интересов к расположенному рядом ларьку. В математике это, кажется, называется конгруэнтностью. Вечером даже пели песни. Пузиков так не мог. Да и не умел. И это было, видимо, его бедой... "Дядя, а ты так умеешь?.." Он открыл глаза. Радом с ним сидел мальчик лет пяти и гордо показывал пальчиком на построенную им пирамидку из камешков. "Знаешь, не пробовал!.." "А ты попробуй! И увидишь, что это не так-то просто!" Пузиков суетливо сел и специально несколько раз подряд "не сумел". Паренёк заливисто смеялся, показывая редкие, изъеденные зубки. "А как тебя зовут?" "Дядя Вася. А тебя?" "Костик..." Через десять минут они уже были закадычными друзьями. Костик рассказал несколько стишков, а Пузиков, больно ударяя локти, продемонстрировал, как сердится седая, вислоухая собака. С пляжа шли вместе: он, Костик и мама Костика Агния или Агнесса Ивановна. Встречу назначили вечером в кинотеатре. Лёгкий ветерок шелестел листвой. Над головой Пузикова проплывали причудливые фигуры, сотканные из облаков. Ярко мерцали вокруг них и даже внутри них самих по-ненастоящему яркие южные звёзды. Пузиков не понимал, да и не хотел понимать того, что происходило на экране, заполненном карикатурными напомаженными мужчинами и чересчур реалистичными, излишне откровенными женщинами. В зале, уставленном сколоченными из досок скамейками, было тесно. Арабские фильмы пользовались успехом. Агния сидела рядом, прижавшись к нему плечом. Костика пришлось взять на колени. Пузикову было неудобно сидеть, фильм не нравился, но он не решался даже пошевелиться, опасаясь лишиться контакта с плечом Агнессы Ивановны и ощущаемого им непередаваемого аромата каких-то тонких духов. Сеанс закончился поздно. Костик семенил ножками в темноте, держась за руки своей мамы и Пузикова. Изредка он повисал на них, подгибая колени. И тогда Василий Николаевич и Агния попеременно читали ему мораль. Он звонко хохотал и продолжал забавляться. По ногами шуршала галька, над головой покачивались густые кроны деревьев, заслоняя собой то одну, то другую часть звёздного неба. "Мам, а почему этот дядя подсматривал, когда тётя переодевалась?.. А почему тот мальчик плакал?.. А почему то... а почему это?.." Вопросы сыпались, как из рога изобилия. Агния тихо смеялась низким, словно бархатным смехом и отвечала сыну, как казалось Пузикову, ласково и изобретательно. Пузикову не хотелось говорить. Он слушал мягкий мелодичный говор Агнии и наслаждался им, как звуками музыки. Её присутствие, хоть она и не видна была ему в кромешной темноте, казалось, будило в нём какой-то скрытый источник радости, веселья и упоительного восторга. Закрыв глаза, хоть это и не требовалось при теперешнем освещении, он вспоминал, какою увидел её днём на пляже: ослепительную, белокожую, с безупречными линиями шеи, рук и бёдер. Она казалась живой Психеей. "Дядя Вася, а ты утром делаешь зарядку?" "Конечно, Костенька! Все должны делать зарядку. Это очень приятно: сделать зарядку, а потом искупаться в море!" "Ой, а ты не мог бы делать её вместе со мной? А то мама рано не встаёт, она любит поспать!.." Агния опять тихонько рассмеялась. "А папа разве с тобой не занимается?" "А у нас нет папы, мы его прогнали, он был пьяница!" Воцарилась неловкая тишина. Каждый думал о своём. Пузиков со стыдом поймал себя на мысли о том, что больше всего жалеет Агнию, её невостребуемую красоту. "А?.. Дядя Вася?.." "Конечно, конечно! Я буду за тобой приходить. А ты будешь рано вставать?" "Да! Да!!" Костик закричал и снова повис на поддерживающих его сильных руках. Жизнь Пузикова чудесным образом переменилась. Чуть свет он бежал на соседнюю базу и робко стучался в заветное окошко, стараясь не смотреть, как Агния, накинув лёгкий халатик, склонялась над кроватью сынишки. Костик выскакивал на крыльцо взъерошенный, как только что вылупившийся птенец. Когда они возвращались с моря, отдыхающие ещё только просыпались, выползая из домиков и палаток, чадя папиросами и почёсывая разлохмаченные головы, гремя на кухне посудой и толпясь возле умывальника. Агния встречала их ослепительной улыбкой и уводила "физкультурника" переодеваться. Через полчаса они встречались в столовой. Пузикову не хотелось есть, но он делал вид, что голоден, как волк, так как маленький человечек всё хотел делать, как "дядя Вася". И снова пляж, пряный запах морской травы, урчание накатывающихся на берег волн, звонкий смех Костика и "эрмитажная" красота его мамы. Иногда вместо купания уходили в лес, пачкали руки, скармливая Костику найденную ежевику и кроваво-красные ягоды кизила. В присутствии ребёнка Пузиков чувствовал себя легко и радостно. Он шутил с Агнией, смеялся, рассказывал ей анекдоты, изображал в лицах общих знакомых по пляжу и столовой. Агния смеялась низким грудным смехом, вроде бы с французским прононсом, каждый раз вызывая в душе Пузикова прилив тёплой тоски. Но стоило Василию Николаевичу остаться наедине с Агнией, он испытывал необъяснимую напряжённость, почему-то терялся и боялся поднять на неё глаза. Она чувствовала это, становясь вдруг серьёзной и глядя на него, как ему казалось, встревоженно и недоверчиво. "А что я могу ей сказать? - думал он. - Что мне нравятся её ножки? Она и так это знает. Что мне хочется её обнять? Это - пошло..." И он ничего не говорил. Как неуверенный полководец готовит шаткую отступную позицию, так и он заранее планировал, как, прощаясь, он многозначительно пожмёт Агнии руку и попросит её адрес. И лишь когда, провожая автобус с уезжавшим Костиком, он увидел долго махавшую ему из окна удалявшуюся маленькую ладошку, он вспомнил, что так и не попросил этот адрес. С грустью в сердце он вернулся на турбазу. Комендант сидел в своём кресле. В сумерках его нос светился как стоп-сигнал автомобиля. Пузиков посмотрел на него и неожиданно для самого себя предложил: "Слушай, Лукьянов, давай выпьем! А?.. Я сейчас сбегаю!.."

Проходная Почему лечу, как птица, Кто мне скажет: что со мной, - Существо моё стремится, Как на крыльях, к проходной! Всяк, кто входит и выходит, Сразу в толк и не возьмёт: Отчего здесь сердце ноет, Отчего душа поёт? Просто мне, как всем, здесь светят Светлых глаз твоих лучи. Если спросишь, всё ответят, Только лучше ты... молчи!