Rasstrelli

Два недоноска снюхались в эфире. Они и тактики и стратеги, и каждый дудит в свою дуду.

Режим дурака. Кто решил что эти книги опасны? Гражданин Колпаков, человек немолодой, но в технике подкованный, решил на днях порадовать внука. Внуку семь лет, читать выучился, и дед, значит, надумал купить ему «Старика Хоттабыча». Через интернет, как теперь все делают: нажал кнопочку, заплатил, скачалось. Заходит, значит, Колпаков в электронный магазин. Ищет Хоттабыча. И видит он – плашка. Красненькая такая, с восклицательным знаком. И написано на ней, извиняюсь, что произведение содержит «сцены, могущие быть истолкованы как пропаганда наркотических средств». Колпаков на стуле подпрыгнул. Какие, простите, наркотические средства? У старика Хоттабыча? У этого милейшего джинна с бородой? Может, кальян ему припомнили, который он из бутылки выкурил в первой главе? Так это, извините, тысяча девятьсот тридцать восьмой год издания. Тогда и слова такого не знали: наркотические средства. Тогда кальян был кальяном, и больше ничего. Колпаков, человек дотошный, начинает листать дальше. И видит – мать честная. Чебурашка с крокодилом Геной – пропаганда. У Гены, видимо, трубка. «Волшебник Изумрудного города» тоже пропаганда: за маковое поле, на котором Элли уснула. Три, между прочим, поросёнка – и те угодили. Хоббит этот, мохноногий, – пропаганда, потому что курит, видите ли, трубочное зелье. Том Сойер, мальчишка из позапрошлого века, тоже. Питер Пэн – за волшебную пыльцу. И, что самое замечательное, в этом же списке рассказы Михаила Михайловича Зощенко. И, для полного, можно сказать, торжества – «Дядя Стёпа». Чем уж там провинился дядя Стёпа, Колпаков так и не понял. Тут Колпаков отложил мышку и задумался. Зощенко, значит, опасный автор. Зощенко, который сам всю жизнь над этим делом смеялся, теперь сам угодил под раздачу. Это, товарищи, какая-то, извиняюсь, литературная карма получается. Закон сказал, плашка услышала Стал Колпаков разбираться. Он, надо сказать, телевизор смотрит и кое-что соображает. Он помнит, что закон такой действительно вышел ещё в августе двадцать четвёртого года, ФЗ-224. И к нему приклеен второй, штрафной, по статье 6.13 КоАП. Штраф для юрлица – от трёхсот тысяч до шестисот тысяч рублей. И продукцию, между прочим, конфисковать. И вступать всё это в полную силу будет с первого марта двадцать шестого, но магазины, как водится, начали суетиться заранее. И закон, между прочим, в основе своей здравый. Закон – он про что? Он про настоящие, прямо скажем, тяжёлые книжки, где описывается, как и чего употреблять. Уэлш этот, шотландец, с «На игле» которое. Берроуз американский. Пелевин, опять же, отдельными местами. Это, понятное дело, не для семилетнего внука литература. Один депутат, который этот закон в Думе вёл, прямо ведь говорил, мол, никто Булгакова и Конан Дойла запрещать не собирается, классика, говорит, останется на полках. Сказал ведь. Сам слышал. А теперь, спрашивается, отчего же Хоттабыч с плашкой? Депутат разрешил, закон, в общем-то, и не велит, а плашка стоит. И не только на «ЛитРесе», между прочим, а и на «Озоне», и в «Букмейте», и в «Строках». Везде, как сговорились. Кто её, эту плашку, ставит? Главный герой – испуганный юрист И вот тут, товарищи, Колпаков дошёл своим умом до самой, можно сказать, сердцевины вопроса. Плашку-то ставит, оказывается, не закон. Плашку ставит магазин. Сам. По собственной инициативе. Надо полагать, у них там юристы сидят, или, может, не юристы, а какая-нибудь умная программа: то ли алгоритм, то ли живой человек, а скорее всего и то, и другое вперемешку. И вся эта машинерия на всякий случай помечает всё, где встречается подозрительное слово. «Зелье» там, «трубка», «дурман», «маковое поле», «волшебный порошок». Машина пробежала по тексту, споткнулась о слово – и плашку прилепила. Колпаков, человек практический, рассуждает дальше. Почему юрист в магазине ведёт себя именно так, а не иначе? А очень просто. Если он плашку забудет поставить, а проверка придёт, конторе шестьсот тысяч штрафа, и товар, между прочим, под конфискацию. Юриста премии лишат, а то и попросят на выход. А если он плашку, наоборот, поставил зря, то ему за это ничего. Совершенно. Читатель поворчит и купит. Или не купит, и тоже ничего, потому что юристу до читателя дела нет, юристу есть дело до проверки. Вот и выходит у человека простая арифметика. С одной стороны, шестьсот тысяч риска. С другой – ноль. Что выберет нормальный человек? Нормальный человек выберет ноль. И прилепит плашку на Чебурашку, на Хоттабыча, на Зощенко и, если потребуется, на самого Пушкина, потому что у Пушкина, между прочим, в «Сказке о царе Салтане» бочка по морю плавает, а в бочке, извините, ребёнок. Это ж готовый, можно сказать, состав преступления. Колпаков, надо отдать ему должное, на юриста этого не обиделся. Он, наоборот, юриста понял. Оно, говорит, и понятно. Я бы, говорит, и сам так сделал, кабы меня на это место посадили. Не дурак же я, за чужую контору шестьсот тысяч выкладывать. Лучше плашку прилепить, и пускай дед Колпаков сам со своим внуком разбирается. «Морфий» как состав преступления Да что Хоттабыч, говорит Колпаков. Хоттабыч – это ещё, можно сказать, цветочки. Кликнул он для очистки совести ещё на одну книжечку, Михаила Афанасьевича Булгакова, «Морфий». Просто из любопытства. И есть плашка. И на «Записках юного врача» есть. И, между прочим, на биографии самого Булгакова из серии ЖЗЛ тоже. Биография, понимаете ли, опасная. А там, в «Морфии», доктор страдает. Там человек, можно сказать, гибнет от этой самой зависимости, и автор это пишет как трагедию, как предупреждение, чтобы, значит, никому в голову не пришло. Это не пропаганда, это ровно наоборот, это, извините, антипропаганда в чистом виде. А плашка всё равно стоит. Потому что машина не различает, где пропаганда, а где антипропаганда. Машина видит слово – и срабатывает. И вот тут Колпаков совершенно загрустил. Он подумал: значит, теперь у нас слово «морфий» само по себе подозрительное. И слово «зелье» подозрительное. И «трубка» подозрительная, и «маковое поле», и «волшебная пыльца», и «бочка», глядишь, скоро будет подозрительная. Значительная часть классики, написанной до того, как у нас появилось само понятие «пропаганды наркотических средств», потихоньку, незаметно становится литературой, на которую ставят плашку. Дед, внук и пожелтевшие страницы Колпаков сидел перед монитором и думал, как же ему теперь быть с внуком. Купить Хоттабыча с плашкой – внук непременно спросит: «Дедушка, а что это за восклицательный знак?» И что ему тогда говорить? Про статью, про юриста, про шестьсот тысяч штрафа? Так внук же ничего не поймёт. Внуку семь лет, ему Хоттабыча подавай, а не Кодекс об административных правонарушениях. Не купить – внук останется без Хоттабыча, что тоже, прямо скажем, потеря. Подумал Колпаков, подумал. И купил. Купил, потому что Хоттабыч – это Хоттабыч, а плашка – это плашка, и каждый, в конце концов, отвечает сам за себя: и джинн, и юрист, и читатель, и, между прочим, дед. А Зощенко он покупать не стал. Не потому, что испугался. А потому, что у него Зощенко и так есть. На полке. Старое издание, ещё советское, с пожелтевшими страницами, без всяких, извините, плашек. Вот это, говорит, и утешило.

Культурное мракобесие как путь во Тьму Происходящее сегодня в России с исторической точки зрения вызывает очень большую обеспокоенность. Как человек, довольно часто окунающийся в историю, последнее время всё чаще говорю себе: «Где-то я это уже видел». Вообще российские учреждения и ведомства весьма преуспевают в выдумках различных изощрённых умствований, направленных на достижение несколько непонятных целей. Но о задачах, которые могут преследовать наши чиновники и депутаты, немного ниже, пока же посмотрим на список деяний последнего времени. Онлайн-кинотеатры. Первый пинок получили они, и дело зашло довольно далеко: владельцы просмотровых платформ жалуются на массовый отток зрителей. Виной тому стали в кои-то веки не цены, а недовольство зрителей кастрацией фильмов и сериалов, которую стриминговые платформы творят по принуждению всё того же Роскомнадзора. Зрителей онлайн-кинотеатров начали отпугивать специальные титры о сокращении хронометража фильмов и сериалов из-за удаления определённых сцен в соответствии с требованиями законодательства РФ. Нашумевшая история с сериалом «Игра престолов», из которого вырезали 15–18 % материала, — лучший тому пример. Сериал реально потерял логику, сюжет, и вполне очевидно: российские онлайн-кинотеатры начали активно терять подписчиков, которые просто ушли на пиратские сайты. Расправившись с импортными творениями, господа из РКC (Российский книжный союз) перешли на отечественного производителя. Действительно, чего только чужих бить? Надо обязательно и своих приложить, а то жизнь мёдом покажется. Так улетел из онлайн-проката неплохо принятый сериал Юрия Быкова «Метод-3». Минкульт решил, что в сериале присутствуют материалы, «дискредитирующие традиционные российские духовно-нравственные ценности и (или) пропагандирующие их отрицание». А на канале «Пятница», принадлежащем «Газпром-медиа», в программе «Беременна в 16», где, девица на весь эфир рассказывает, как она забеременела от одного, а замуж выйти хочет за другого, побогаче, в открытую говоря, что «из мужиков надо вытягивать как можно больше денег», — вот это, я так понимаю, наше, исконное, российское? Продюсера проекта Владимира Маслова вместе с Хабенским и Цекало — в иноагенты? Потому как не понимают, что играют и чем «Метод-3» отличается от других сериалов в том же жанре? Хабенского жаль. Тащил сериал, как паровоз. Впрочем, один из немногих российских актёров, который играет не на «отвали». Интересно, в чём проблема сюжета, не так ли? Служитель закона, хоть и с завихрениями, — это подрывает и «дискредитирует традиционные российские духовно-нравственные ценности» (кто бы ещё объяснил по-человечески, что это такое), а девица очень лёгкого поведения от «Газпрома» — нет? Но это реально только цветочки. В стране чиновники создали такую ситуацию, когда вообще очень сложно понять, что есть эти самые «духовно-нравственные ценности» и, главное, — где границы допустимого. Ситуация ставит под вопрос не только судьбу конкретно взятого сериала, но и возможность дальнейшего производства подобного контента вообще. Хорошо, что есть эти ценности? Согласно указу президента России от 9 ноября 2022 года № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей», «Традиционные ценности — это нравственные ориентиры, формирующие мировоззрение граждан России, передаваемые от поколения к поколению, лежащие в основе общероссийской гражданской идентичности и единого культурного пространства страны, укрепляющие гражданское единство, нашедшие своё уникальное, самобытное проявление в духовном, историческом и культурном развитии многонационального народа России». Вам понятен этот набор слов? Вот и мне не очень. Но Указ (в части 5) также законодательно утвердил список традиционных ценностей: «жизнь, достоинство, права и свободы человека, патриотизм, гражданственность, служение Отечеству и ответственность за его судьбу, высокие нравственные идеалы, крепкая семья, созидательный труд, приоритет духовного над материальным, гуманизм, милосердие, справедливость, коллективизм, взаимопомощь и взаимоуважение, историческая память и преемственность поколений, единство народов России». Утверждается, что эти ценности составляют основу мировоззрения граждан России любого этнического происхождения и конфессиональной принадлежности, основу «общероссийской гражданской идентичности и единого культурного пространства страны». Как я понимаю, героиня из телевизора — это по части «крепкой семьи» проходит? Ах, ну да, из зала подсказывают — она народонаселение увеличивает, как депутаты требуют. Вот только в этом случае количество ещё не гарантирует качества, не так ли? Хорошо, кино и сериалы — это не для всех. Давайте поговорим о книгах. Пора, пока у нас их не отобрали. И пока не накрылись тазом банкротства издательские дома. Но здесь ничего нового: с книгами абсолютно та же история. Легальные книжные магазины и издательства тоже на последнем издыхании. Книги пока ещё продаются через интернет — вот что есть, пока. Но власти над этим работают. Собственно, колокол уже пробил. Президент Российского книжного союза Сергей Степашин (тот самый, бывший председатель Правительства РФ) заявил, что из-за закона о наркотиках придётся проверить около 3,5 млн книг. И понеслась птица-тройка. Электронные сервисы начали ставить предупреждение о наркотиках на книги Николая Гоголя («Нос» и «Вий»), Александра Пушкина (сборник стихотворений периода 1814–1836 годов) и Михаила Булгакова («Морфий» и «Записки юного врача»). Получили «чёрную метку» и Толстой с Тургеневым, но их вроде как пока отстояли. А с Михаилом Афанасьевичем вообще сложно… Наркотик в «Морфии», сатанизм в «Мастере и Маргарите», и вообще — уроженец Киева… где его тоже не очень так теперь воспринимают. Воистину, «свой среди чужих, чужой среди своих». Два директора «Читай-города» в Кемерове получили судебные предупреждения за книги якобы с критикой патриархата и традиционных ценностей — Фредрика Бакмана, Джона Бойна и Урсулы Ле Гуин. И вот тут уже начинаешь задумываться. Ладно, Бакман. Зануда, хотя «Вторая жизнь Уве» — очень интересная вещь. Особенно кот. Читал с интересом, но без восторга. Джон Бойн — автор пронзительной повести «Мальчик в полосатой пижаме». Очень сильная и очень горькая книга, из тех, что читаются на одном дыхании и оставляют долгое эхо. Но мадам Урсула… На которой выросло не одно поколение… Могу только предположить, что «запретители» её книг точно не читали. За Земноморье реально обидно. Ну а проверка в Следственном комитете детских книг Григория Остера, который помимо книг одарил наше поколение мультфильмами «38 попугаев», «Баба-Яга против!», «Котёнок по имени Гав» и «Обезьянки» (специально самые известные привёл), — это уже как бы гвозди в основание виселицы. Понятно, что кому-то «Вредные советы» не понравились, но этот кто-то явно обладает мозгами размером с грецкий орех, если не смог понять, о чём там говорится. Дело, оказывается, даже не в независимой политической информации, которой так испугались российские чиновники, блокирующие Telegram и зарубежный интернет-трафик. Ситуация ещё более интересная — россиянам организуют информационный кокон по образцу и подобию советского, абсолютно по всем законам СССР, но с одним знаменательным отличием — в отсутствии хоть какой-то идеологии, в соответствии с которой фильтруется любой контент и любое социальное действие. Да, все меня правильно поняли: в СССР идеология была, и эту идеологию разрабатывали весьма неглупые люди, знающие толк в том, как надо работать с массовым сознанием. В России идеологии нет, потому что пока не видно людей, способных разработать такую идеологию, которая устроила бы всех: и государство, и граждан. В России запрещено устанавливать любую идеологию в качестве государственной или обязательной. Это закреплено в статье 13 Конституции РФ. Но, оказывается, чёткой идеологии и не нужно, неопределённость ещё более удобна для применения ограничительных мер. Эта произвольность даже слишком удобна для властей, поскольку принимать решения теперь можно вообще не напрягая себя доказательной составляющей. Просто — «нам не подходит», и этого более чем достаточно. Вот так весной этого года «чёрная метка» легла на произведения Пушкина, Гоголя, Тургенева, Чехова (речь не о полном физическом запрете книг, а об их маркировке в соответствии с законом о запрете пропаганды наркотиков). И это уже не Ле Гуин с её Земноморьем. Это классики русской прозы и поэзии. Классики! Честно, я не знаю, как можно охарактеризовать людей, которые недрогнувшими руками ставили метки на книги вышеперечисленных писателей. И что они думали, творя такое? Уверен, хотели показать свою ценность как работников, потому ставили «чёрные метки» недрогнувшими руками и в больших количествах. Конечно, если спросить конкретного исполнителя «Ты что творил?» (о, Александр Сергеевич выразился бы более эпично, русским матом владел в совершенстве), мы бы услышали ответ в духе «Я выполнял приказ!». Ну что тут можно сказать? Эту формулу история уже слышала — и чем она заканчивается, тоже хорошо известно. Однако в России теперь правит бал такое творение нечеловеческого разума, как Отраслевой перечень книг. Любой желающий может с ним ознакомиться на сайте РКС, Российского книжного союза. Я ознакомился. Просмотрел всю тысячу с лишним книг. Эрих Мария Ремарк. Джон Стейнбек. Лайон Спрэг де Камп. Карлос Кастанеда. Ирвин Шоу. Сергей Лукьяненко. Дмитрий Глуховский (признан в РФ иностранным агентом). Стивен Кинг. Виктор Пелевин. Харуки Мураками. Светлана Мартынчик и Игорь Стёпин — которые Макс Фрай. Сальвадор Дали. Василий Головачёв. Филип Дик. Чак Паланик. Жан-Поль Сартр. Пауло Коэльо. Олдос Хаксли. Курт Воннегут. Рэй Брэдбери. Это, прошу прощения, те, кого я читал, кого я знаю, кто стоит у меня в шкафах. А так там много больше. Да, кого-то люблю больше, кого-то меньше, но… Вишенкой на тортике коричневого цвета считаю попавшего в список мэтра Рэя Брэдбери и его «451 градус по Фаренгейту». Почему, чем не угодил этот роман — не знаю, там не пишут. Просто констатируют факт — НЕ УГОДЕН. Как ещё «1984» незабвенного Джорджа Оруэлла не попал в сей список… Видимо, всё впереди. Я прошу прощения, но сделаю всё-таки экскурс в историю — не для прямых сравнений, а ради урока, который, как известно, история повторяет дважды. Была в Европе в прошлом веке страна, где книги тоже когда-то начали маркировать. И запретили Эриха Марию Ремарка, Генриха Гейне, Джона Стейнбека, Баруха Спинозу, Джека Лондона и многих других. А потом книги начали жечь. В кострах. Под бравурные марши. В списках «нежелательных» и сжигаемых книг оказывались авторы самого разного толка — от Маркса и Энгельса до Генриха Манна, Стефана Цвейга и Эриха Кестнера. Под запрет попадали не только политические оппоненты, но и любой, кто казался новой власти «чуждым» — по крови, идеям или просто по духу. А чем закончилась логика тотальной маркировки в той стране — слишком хорошо известно. Сначала маркировали книги. Потом — людей. Жёлтыми шестиконечными звёздами. До чего эта логика довела в итоге, помнит весь мир, и эту страну пришлось останавливать общими усилиями и страшной ценой. Казалось бы, такой урок выучить раз и навсегда. Но история показывает: соблазн маркировать, делить и запрещать возвращается снова и снова — и не только там, где его ждёшь. Генрих Гейне (Heinrich Heine) ещё в первой половине XIX века в трагедии «Альманзор» написал: «Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают и людей» Великого поэта-романтика, чьи книги через сто с лишним лет тоже окажутся в кострах, история подтвердила страшным образом. И эта формула — не про конкретную страну и не про конкретный год. Она про сам механизм: где начинается отбор «правильных» книг, там однажды может начаться отбор «правильных» людей. Да и зачем ходить далеко во времени: на соседней Украине книги русских классиков — Пушкина, Лермонтова, Бунина, Гоголя, Булгакова — уже изымались из библиотек и, по многочисленным сообщениям, отправлялись в макулатуру и в костры. Механизм один и тот же, что бы ни было начертано на знамёнах тех, кто его запускает. В ноябре 2025 года был снят с продажи роман Стивена Кинга «Оно» по запросу Роскомнадзора для проверки соответствия содержания книги указанной возрастной маркировке. Тогда ведомство направило запрос в Российский книжный союз и Министерство цифрового развития России с требованием провести проверку маркировки издания и её соответствия содержанию. Продажи книги были приостановлены до принятия окончательного решения по требованиям к маркировке. Позже в издательстве АСТ заявили, что часть текста романа должна быть отредактирована для возвращения в продажу: «К сожалению, проведённая экспертиза показала, что текст романа не соответствует нормам действующего законодательства Российской Федерации, и книга может вернуться в продажу только после редактирования части текста». Учитывая, что ещё весной 2022 года Стивен Кинг прекратил сотрудничество с издательством АСТ, обладающим правами на выпуск его произведений на русском языке, ничего согласно требованиям РКC он редактировать не будет. Как с этим справятся в АСТ, если вообще будут, — вопрос. В итоге проиграли все: и издатели, и читатели. И, судя по всему, дальше будет именно так и никак иначе. Вместе с тем Минцифры России утвердило перечень литературных произведений, подлежащих маркировке, без указания конкретных названий и авторов: в перечне отмечено, что «маркировке подлежат произведения литературы, обнародованные с 1 августа 1990 года и содержащие «оправданную жанром неотъемлемую часть художественного замысла» информацию о наркотических средствах и психотропных веществах». Всё это напоминает знаете что? Потуги на борьбу с курением. Ларьки с табаком затонировали, сигареты с витрин убрали. В магазинах табачную продукцию в закрытые шкафы засунули. Дескать, видеть не будут — и курить не станут. Ну да, конечно. Вот только статистика неумолима: в 9–11 классах курит до 70 % учеников, причём девочки «смолят» больше мальчиков. Да, не сигареты — вейпы, стики и так далее. Ничего, сейчас стики и пар окончательно запретят — возьмутся за сигареты, проблемы вообще не видят в этом. Так и с борьбой вроде как против наркотиков и за «ценности». К огромному сожалению, всё делается сегодня абсолютно по советским канонам. Ну просто власти ничего нового изобрести не могут, а старое уже не работает. Но — надо показать, что «процесс идёт». Товарищи советские из числа наших читателей не дадут соврать: в пик антиалкогольной кампании Горбачёва, кто хотел выпить, тот это делал. Да, были некоторые проблемы в виде очередей, но была и куча способов затариться. Особенно если в городе было хоть какое-то предприятие, производящее алкоголь. В моём городе прямо напротив ликёро-водочного завода были так называемые «Пьяные дворы», куда надо было просто добраться после 18 часов, и все проблемы решались в момент. И это несмотря на то, что та милиция очень сильно отличалась от сегодняшней полиции. К чему это всё сказано? Только к тому, что имитация борьбы за что-то в исполнении сегодняшних законодателей и исполнителей ведёт только к обратному эффекту. Маркировка с последующим запретом книг — просто прекрасный ход. Молодёжь и так не очень много читает, зачем ей это, если есть интернет? И здесь попытка прибить издательские дома — просто шаг на пути к снижению общего культурного уровня, который в молодой части аудитории и без того под вопросом. Здесь надо понимать, что маркировка определённой части книг — а в том, что господа из РКC порвутся на британский флаг, но из 3,5 миллиона заявленных господином Степашиным промаркируют, дабы показать своё рвение, — приведёт только к оттоку читателей. Что пойдёт не на пользу, но та же не читающая молодёжь в случае чего сделает честные глаза и просто скажет, что это же книги, в которых есть нечто такое, противозаконное. Ведь не зря же их промаркировали, не так ли? И продолжат получать всю необходимую информацию из интернета. В целом всё, что происходит сегодня в культурной политике, вызывает не столько возмущение, сколько усталое узнавание. Это мы уже видели. И не один раз. Парадокс в том, что борьба с «вредным контентом» на самом деле никого ни от чего не защищает. Подросток, которому станет интересно, найдёт в интернете за пять минут всё, что ему запретили в книжном магазине за пять лет. Зритель, от которого спрятали пятнадцать процентов сериала, уйдёт на торренты — и посмотрит остальные сто. Читатель, увидевший «чёрную метку» на Пушкине, в лучшем случае пожмёт плечами, в худшем — задумается, в каком странном государстве он живёт. Проигрывают здесь не «враги традиционных ценностей». Проигрывают издатели, кинотеатры, авторы, актёры — то есть те самые люди, которые десятилетиями и создавали отечественную культуру. А вместе с ними проигрывает и сам читатель, сам зритель — тот, ради кого всё это якобы затевается. Гейне написал свою формулу почти двести лет назад, и с тех пор она, к сожалению, ни разу не была опровергнута. Там, где сжигают книги, в конце концов сжигают и людей. Мы, кажется, пока только на первом шаге этой лестницы. Но лестница — одна и та же, кто бы по ней ни поднимался. И очень не хочется однажды проснуться и обнаружить, что поднялись ещё на ступеньку. А потом ещё. А потом — что назад уже не спуститься.

Тень креста Отдел политики 13 Мая 2026 Расследование AnewZ о тех, кто видел и молчал Фильм-расследование «Тень креста» (Shadow of the Cross) телеканала AnewZ потрясает до глубины души любого адекватного человека с первых минут. С самого начала перед нами кадры, на которых концентрационный лагерь «Терезиенштадт» представлен как «район еврейского поселения»: благоустроенное гетто, аккуратные улицы, спокойные лица, играет оркестр. Эта декорация была подготовлена для одного конкретного зрителя — официального делегата МККК Мориса Росселя (1917 – 2008), посетившего лагерь 23 июня 1944 года. Нацистам нужны были не просто ложь и пропаганда — им нужен был свидетель. Как формулирует фильм, рапорт Росселя и стал доказательством в пользу не той стороны. Сам Красный Крест декораций, разумеется, не возводил, но превратил спектакль в свидетельство для остального мира. С этой образной рамки и начинается повествование, выводящее на первый план вопрос, на который у МККК за весь ХХ век и часть нынешнего ясного ответа так и не нашлось: «Что происходит, когда нейтралитет превращается в молчание?» Институт, чьё имя стоит над кадрами, был основан в 1863 году Анри Дюнаном после битвы при Сольферино с одним обещанием: даже у войны должны быть пределы, раненых нужно лечить, пленных бросать нельзя. Вторая мировая стала первым реальным масштабным экзаменом данного обещания, и проверка эта пришлась в том числе на советских военнопленных. Через нацистский плен прошли более пяти миллионов из них - не вернулись более трёх. Их забрали голод, принудительный труд, болезни, казни, безразличие. У МККК были информация о происходящем и доступ, однако сигнала тревоги, которого требовал момент, не прозвучало. Позднее организация признает свою беспомощность и бесполезность во Второй мировой - в годы массового уничтожения военнопленных, еврейского и других народов - как одно из самых тяжёлых поражений в собственной истории. Далее от этой трагедии всего человечества повествование фильма плавно перетекает в современную эпоху, где в центре внимания - Южный Кавказ. В ходе Первой Карабахской войны около четырёх тысяч азербайджанцев попали в плен, были взяты в заложниках или пропали без вести. Имена эти у фильма не безличны. Аянат Гурбанов рассказывает о брате Ильгаре, раненном и взятом в плен вместе с десятью земляками из их района. Айдын Гаджиев, подвергшийся пыткам, вспоминает, как пришёл в себя от ударов ногами. Хайям Гасанов, сын военнопленного, формулирует то, что произнести труднее всего: семья знала, что с отцом что-то случилось, или с ним что-то делают, поскольку приходившие люди говорили, что его подвергают жестоким пыткам. Мадат Гурбанов рассказывает, что его брата оставили без помощи — раненого никто не лечил. Нурида Гурбанова, невестка ещё одного военнопленного, повторяет фразу, звучащую в фильме рефреном: никто не пришёл, никто ничего не сказал, никто из Красного Креста не проявил никакой заботы. Цифры идут следом за лицами, и в этом сочетании смысл их звучит резче. МККК официально зарегистрировал и посетил 54 граждан Азербайджана, удерживаемых на территории Армении и на оккупированных на тот момент азербайджанских территориях. Из них вернули семнадцать тел. Тридцать три человека были объявлены умершими в плену, но тела их так и не передали. По четверым семьи не получили никакой дополнительной информации. За этими скупыми словами — могилы, которых нет, и матери, которые продолжают ждать. Саяд Алиева, мать военнопленного, повторяет в кадре только одно: они не знали, куда его увезли. В этой фразе и кроется сердцевина претензии к институту, чья профессиональная функция — знать. Главный нерв азербайджанской части — рассказы Захида Гасанова и Хабиба Кязимова, бывших пленных. Они называют по имени делегата МККК, которого помнят, как «Марка», и его помощницу Веронику. Марк, по их словам, приходил пьяным, видел синяки, шрамы и следы пыток на их лицах — и улыбался. Когда московская программа «Вести» приехала снимать пленных и потребовала, чтобы они говорили против собственного государства, Захид Гасанов отказался. Стоявший рядом армянский журналист ударил его газетой, в которую был спрятан кусок металла, и рассёк лоб. Шрам остался. Марк и Вероника, говорит Гасанов, стояли в коридоре. Они видели. Они не сделали ничего. Кязимов добавляет, что в тюрьме при Марке умер заключённый по имени Надир. После очередного избиения он покончил с собой. Марк, по словам бывшего пленного, не отреагировал. Этой части картина противопоставляет одну фигуру — и в этом противопоставлении вся её сила. На смену Марку пришёл другой делегат, Пьер Райхель. Он сменил персонал в Шушинской тюрьме целиком — от начальника до охранников. Привёз одеяла. Организовал дезинфекцию. Кязимов до сих пор поддерживает с ним связь, у него сохранился телефонный номер. «Если бы не он, меня, возможно, здесь сегодня бы не было», — говорит бывший пленный. Этим эпизодом авторы снимают подозрение в огульной кампании против МККК: предмет разбора — не идея Красного Креста, а разрыв между идеей и тем, как она работала. Дальше речь о структуре. По материалам, фигурирующим в расследовании, МККК сохранял оперативное присутствие в Ханкенди без надлежащего согласия Баку, заключал прямые рабочие соглашения с бывшей сепаратистской структурой и не делился их текстами с азербайджанскими властями. Бывший региональный директор МККК по Евразии Мартин Шюпп в кадре произносит каноническую формулу нейтралитета: оперативные и логистические соглашения должны быть согласованы, безопасность команд гарантирована, а в политические переговоры МККК не вступает. Возражение фильма коротко и неудобно: там, где идёт спор о суверенитете, повседневная рутина нейтральной не бывает. С кем советуются, кого обходят, чья власть на практике становится нормой — всё это решает не декларация о нейтралитете, а ежедневный маршрут автомобиля с эмблемой. История 2023 года звучит как продолжение той же логики. В машинах, работавших по соглашениям МККК, через ППП «Лачин» контрабандой проходили мобильные телефоны, сигареты, бензин. Когда азербайджанская сторона разоблачила эту схему, то Красный Крест возложил ответственность на наёмных водителей и расторг контракты. Однако более чувствительный сюжет лежит глубже. По материалам, изученным в ходе расследования, во время войны 2020 года, когда азербайджанские войска двигались с губадлинского направления к Лачину, представители МККК настойчиво добивались встреч с азербайджанской стороной — и Баку, по тем же источникам, увидел в этих усилиях попытку понять, возьмёт ли азербайджанская армия под контроль Лачинскую дорогу. Это не мелкое обвинение. Гуманитарный коридор стоит на доверии, и фильм задаёт прямой вопрос: может ли он оставаться чисто гуманитарным, когда каждый запрос внутри зоны боевых действий имеет стратегическую стоимость. С этого вопроса картина переключается в Украину — и проводит параллель уже на другом фактическом материале. Категории те же: пленные, задержанные, тела, пропавшие без вести, семьи в ожидании. Российский Красный Крест — национальное общество внутри глобального движения, но он несёт ту же моральную марку. По данным фильма, в 2024 году РКК получил 6,5 миллиона евро от МККК и 7 миллионов евро от Международной федерации обществ Красного Креста и Красного Полумесяца (МФОКК и КП) — около четверти своего годового бюджета. Бывший президент МККК Петер Маурер в кадре говорит о приверженности объективным, основанным на фактах решениям. Президент Украины Владимир Зеленский в съёмочной записи — о том, что в нужный момент не пришёл никто. Глава Российского Красного Креста Павел Савчук, как отмечают авторы фильма, входил в состав штаба Общероссийского народного фронта — структуры, связанной с провоенными кампаниями и предвыборной кампанией Путина 2024 года. На оккупированных Россией украинских территориях — Донецкой, Луганской, Запорожской — действуют структуры под брендом Красного Креста. Надзорная группа МФОКК и КП оснований для санкций не нашла. Савчук сохранил место в её совете. К завершению авторы расширяют рамку: вопрос доверия не сводится к зонам войны. Скандал с Го Мэймэй в Китае в 2011-м обнажил пропасть между декларациями и репутацией Общества Красного Креста Китая; пожертвования упали, и в 2014-м после землетрясения в Юньнани организации пришлось публично просить аудиторию забыть о произошедшем и помочь пострадавшим. В Западной Африке в годы эпидемии Эбола больше пяти миллионов долларов гуманитарной помощи были потеряны на завышенных счетах за поставки, на зарплатах несуществующим работникам, на фальшивых таможенных документах. Урок фильм формулирует негромко: даже системы спасения жизни нуждаются в надзоре, и доверие надзора не заменяет. Финал у «Тени креста» структурный — и потому неприятный для института больше любой отдельной истории из материала. МККК — не правительство, не ООН, у него нет ни армии, ни полиции, ни границ. Его сила опирается на доверие. Но архитектура управления у организации, как подчёркивают авторы фильма, глубоко швейцарская: высший орган — Ассамблея, и именно она определяет политику и стратегию, утверждает бюджет, назначает ключевых должностных лиц. Может ли глобальный гуманитарный институт, управляемый через структуру одной национальной элиты, оставаться полностью отделённым от политической культуры и интересов этой страны? Этот вопрос фильм на полку не откладывает. И в этом, пожалуй, самое тревожное его свойство: оставленный без ответа, он перестаёт быть техническим. Он становится моральным.

Между Сольферино, Хайденом и Азербайджаном Самир Велиев Caliber.Az 01 Мая 2026 24 июня 1859 года, к закату второго дня битвы при Сольферино, на холмистой равнине Ломбардии лежало около сорока тысяч раненых. Французская и сардинская армии стояли против австрийской, и в считанные часы поле превратилось в сплошное месиво. Среди тех, кто не должен был там находиться, оказался швейцарец тридцати одного года, ехавший просить аудиенции у Наполеона III по делам алжирских концессий. Анри Дюнан застрял в Кастильоне-делле-Стивьере, городке за линией фронта, где раненых сложили в церквях, на улицах и под навесами без врачей и без присмотра. Он не был ни медиком, ни военным, ни философом. Он был набожным женевским коммерсантом, и единственное, что он сделал, было простым: он перестал различать раненых на французов, итальянцев и австрийцев. Местным женщинам, которым Дюнан начал помогать, он повторял короткую фразу — tutti fratelli, то есть «Все люди — братья». Из этой фразы, произнесённой в провинциальной церкви Сан-Маурицио, и из небольшой книги «Воспоминание о Сольферино», написанной по возвращении в Женеву, выросла идея, которая через несколько лет получила название: Международный Комитет Красного Креста. 30 октября 1910 года в швейцарской деревне Хайден, в комнате муниципальной богадельни для престарелых, тот же человек умер. Восемьдесят два года, нищета, безвестность, скромная пенсия от русской вдовствующей императрицы. Несмотря на то, что Дюнан стал первым лауреатом Нобелевской премии мира, последние годы он провел в приюте, живя в бедности и одиночестве после банкротства. Он распорядился похоронить его без церемонии и без надгробной речи. Между Сольферино и Хайденом — полвека. За эти полвека идея Дюнана успела превратиться в движение, в первую Женевскую конвенцию, в эмблему, ставшую одним из самых узнаваемых гуманитарных символов современного мира, и параллельно — в институциональную структуру, которая собственного основателя сочла обременительным для своей репутации и в 1867 году, после его коммерческого банкротства, исключила из своих рядов. Между этими двумя событиями — битвой при Сольферино и богадельней в Хайдене — умещается весь нравственный объём идеи и весь институциональный сюжет её предательства. 8 мая 2026 года будет отмечаться Всемирный день Красного Креста и Красного Полумесяца, учрежденный в честь основателя МККК Анри Дюнана, который родился в этот день в 1828 году. Будут перечислены, как и каждый год, семь основополагающих принципов МККК: гуманность, беспристрастность, нейтральность, независимость, добровольность, единство и универсальность. Будут вспоминать Дюнана, чьё имя организация когда-то предпочла стереть из своих протоколов. И ни один из этих ритуальных принципов уже давно не имеет того веса, какой он имел, когда коммерсант из Женевы плакал над раненными при Сольферино. Историю исключения Дюнана из им же созданного комитета сегодня мало кто помнит, а зря. В ней закодированы все будущие свойства организации. Деловая авантюра Дюнана в Алжире провалилась, женевский Crédit Genevois разорился, и в кальвинистской Женеве разразился скандал. Гюстав Муанье, юрист и председатель Женевского общества общественного блага, фактический архитектор институциональной формы и генеральный директор Красного Креста, без колебаний потребовал, чтобы Дюнан покинул комитет. 25 августа 1867 года тот подал в отставку с поста секретаря, 8 сентября его исключили окончательно. Тридцать лет он провёл в нищете в разных уголках Европы, прежде чем был обнаружен в Хайдене. Когда между основателем-банкротом и буржуазной респектабельностью пришлось выбирать, комитет выбрал мгновенно. Это структурное предпочтение — институциональная репутация важнее неудобной человечности — никогда не покидало Красный Крест. Оно лишь становилось менее заметным по мере того, как женевское частное начинание разрасталось до ведомства с восемнадцатью тысячами сотрудников, бюджетом в два миллиарда швейцарских франков и сетью представительств в десятках стран. Всё, что мы видим сегодня — украинские пленные, к которым организация не имеет доступа четвёртый год подряд, парадные визиты к режимам, пытающим людей, — растёт из той же логики 1867 года. Дюнана исключили не потому, что он провинился перед идеей. Его исключили потому, что он стал неудобен для институции. Если очистить семь принципов от риторики, которая нарастает на них каждое 8 мая, и приложить их к практике последних лет, обнаружится, что от каждого из них осталась пустая форма. Возьмём не самый громкий, но весьма показательный для нас случай. Согласно сведениям, представленным самим Международным Комитетом Красного Креста Государственной комиссии Азербайджанской Республики по делам военнопленных, заложников и пропавших без вести граждан, в период Первой Карабахской войны сотрудники МККК посетили в местах содержания 54 гражданина Азербайджана, взятых в плен в оккупированном на тот момент Карабахе. Эти 54 человека были официально зарегистрированы. Были известны места их содержания. Были даты посещений делегатами Красного Креста, оформленные согласно протоколу. Что произошло дальше? Тела 17 из 54 пленников были возвращены. О тридцати трёх было сообщено, что они умерли в местах содержания, однако тела возвращены не были. О судьбе ещё четырёх МККК не предоставил вообще никаких сведений. В этой кошмарной статистике обвиняется не только армянская сторона. В ней обвиняется в том числе и сам Красный Крест. 54 человека организация увидела, зарегистрировала, проверила, занесла в свои списки. Из них живыми никто не вернулся. 37 «растворились» в застенках армянских сепаратистов. Что значила «беспристрастность» Международного Комитета для этих пятидесяти четырёх человек? Что означала «человечность» в случае, когда организация была официально осведомлена об их существовании, навещала их, подтверждала их статус — и не смогла, вернее, не сочла нужным добиться даже того минимума, который называется передачей останков? Можно возразить, что у МККК нет ни армии, ни санкционных рычагов. Это правда. Но речь не о принуждении. Речь о моральном голосе. После того как формально-протокольные визиты не дали результата, где было публичное заявление? Где расследование причин провала? Где память, которая держала бы этот случай на виду тридцать лет? Это документированное институциональное поражение Красного Креста, о котором сама организация предпочитает не вспоминать ни 8 мая, ни в любой другой день. Чтобы понять, почему такое забвение возможно структурно, необходимо рассмотреть один факт более пристально. Международный Комитет Красного Креста, обращающийся к миру с интонацией международной организации, в правовом смысле является частной швейцарской организацией, действующей на основании швейцарского законодательства. Не межправительственным агентством, не органом ООН, не структурой многостороннего права. Швейцарской неправительственной организацией, наделённой международными конвенциями операционными мандатами, но юридически и институционально остающейся приватной структурой одного государства. Это юридическая «мелочь», которой сама организация не любит уделять внимания, потому что из неё вытекают неудобные вопросы. МККК говорит от имени международного сообщества и одновременно остаётся аппаратом одной страны. Из этой двойственности вытекает весьма показательное наблюдение. Все президенты МККК со дня основания в 1863 году — без единого исключения — швейцарские граждане. Это закреплено в уставе организации. Внутри структуры, насчитывающей около 18 тысяч сотрудников по всему миру и опирающейся на труд десятков тысяч волонтёров самых разных национальностей, представители всех мыслимых паспортов могут занимать любые должности, кроме одной — самой высокой. Это форма национальной монополии, которую сложно описать иначе, чем дискриминацией. Если бы любая международная структура — Организация Объединённых Наций, Всемирная организация здравоохранения, МАГАТЭ — закрепила в уставе требование, чтобы её генеральный секретарь или генеральный директор был гражданином одной конкретной страны, это вызвало бы дипломатический скандал. Для МККК это норма, которая воспринимается как часть швейцарского декора, наподобие сыра и часов. Парадокс в том, что организация, в каждом своём заявлении говорящая о всеобщности и равенстве, во главе своей собственной структуры закрепила исключительный национальный признак. Если держать эту рамку в уме, всё, что мы видим в новостях последних лет, складывается в один и тот же узор. Так называемые «Московские конвенции», подготовленные украинскими правозащитниками, прямо обвиняющие Красный Крест в попустительстве. Назначение в 2024 году Пьера Кренбюля генеральным директором МККК — того самого Кренбюля, который пятью годами ранее был отстранён от руководства БАПОР за взятки и любовницу: его карьерное возрождение через женевскую дверь Красного Креста — это отдельная иллюстрация того, насколько гибкими становятся моральные стандарты организации, когда речь заходит о собственной кадровой и институциональной логике. И на этом фоне — публикации в Caliber.Az о (без)деятельности МККК, которые сами по себе тянут на отдельный учебник институционального поведения. Во время Второй Карабахской войны 2020 года заявления женевского аппарата концентрировались вокруг ситуации в Ханкенди и в зоне контроля сепаратистов, тогда как обстрелы Гянджи, Барды, Тертера в риторическом фокусе организации последовательно не замечались. Та же асимметрия повторилась в сентябре 2023 года, после локальных антитеррористических мероприятий, когда МККК публично говорил почти исключительно языком армянской стороны, оставив без внимания тот факт, что речь шла о восстановлении суверенитета на международно признанной территории Азербайджана. Между этими двумя временными точками — факты контрабанды в автомобилях, связанных с МККК. Например, в ходе пограничного досмотра в Лачине были выявлены незадекларированные мобильные телефоны, запасные части к ним, блоки питания, сигареты, бензин. Сам МККК отрицал причастность, заявив, что контрабанда осуществлялась наёмными водителями на их личных автомобилях, «временно» носивших эмблему организации. Однако сам факт подобных инцидентов — перевозка незадекларированных товаров под прикрытием гуманитарной эмблемы — подрывал основы доверия и свидетельствовал о как минимум серьёзных изъянах в контроле организации за собственными операциями. А за всеми этими страницами стоит одна старая и тщательно обходимая стороной глава, без которой не понять суть МККК: в годы Второй мировой войны делегаты Международного Комитета посещали Терезиенштадт — пересыльный лагерь, через который нацисты отправляли евреев на уничтожение, — и писали из него обстоятельные, вежливые отчёты о приемлемых условиях содержания. Между терезиенштадтскими отчётами и судьбой пятидесяти четырёх азербайджанцев, посещённых, зарегистрированных и потерянных, лежит одна и та же институциональная привычка — приоритет аккуратной протокольной формы над содержанием. 8 мая в Женеве снова будут произнесены семь слов: гуманность, беспристрастность, нейтральность, независимость, добровольность, единство и универсальность. О 37 азербайджанцах, посещённых делегатами и не вернувшихся домой ни живыми, ни мёртвыми, в этих речах не будет ни слова. И это, пожалуй, самое точное из всего, что можно сказать о сегодняшнем Красном Кресте. В 19 веке Дюнан говорил с ранеными. В наше время его наследники в Женеве говорят о себе. Между этими двумя периодами уместилось всё, что произошло с организацией за сто шестьдесят три года.

Тень Терезиенштадта над Красным Крестом Самир Велиев Caliber.Az 21 Апреля 2026 16:47 В чудовищной по своей жестокости и бесчеловечности истории Холокоста есть одна деталь, которую часть «гуманной Европы» по сей день не в состоянии переварить. 23 июня 1944 года делегат Международного Комитета Красного Креста Морис Рассель посетил концлагерь Терезиенштадт и написал по итогам визита благоприятный отчёт: хорошие условия, самоуправление, культурная жизнь и никакой жестокости. В это же время оттуда шли эшелоны в крупнейший комплекс нацистских концентрационных лагерей и центров уничтожения в оккупированной Польше — Освенцим. Растроганный Морис Рассел вернулся в Женеву с фотографиями улыбающихся детей, хотя по факту из 15 тысяч детей, находившихся в Терезиенштадте, выжили только 100. Но и это еще не все: в том же году Рассель побывал в Освенциме и… не обнаружил там ни газовых камер, ни крематория. Спустя десятилетия МККК попытался списать эпизод на одного человека — якобы наивного, доверчивого делегата, обманутого нацистами. Но архивы показали иное. Женева не упомянула Терезиенштадт в своём отчёте 1946 года о деятельности в концлагерях. Она его просто вычеркнула. Уже не Рассель, а целая организация, да что там – страна, предпочли не видеть того, что видеть было неудобно. Этот эпизод не случаен, и он не остался в далеких 40-х. Он разоблачает способ, которым МККК на протяжении восьми десятилетий переформатирует себя всякий раз, когда его работа оказывается на стороне силы, удерживающей территорию или людей против их воли. И пример Карабаха тут особо показателен. МККК пришёл на азербайджанскую землю в начале 1990-х — на волне Первой Карабахской войны, в момент, когда Армения начинала тридцатилетнюю оккупацию Карабаха. С тех пор организация выстроила в регионе систему, структурно работавшую на закрепление сложившегося на тот момент статус-кво: офис в Ханкенди, функционировавший в обход Бакинского представительства и вне какого-либо согласования с Азербайджанским государством; сотрудничество с марионеточной структурой, именовавшей себя «нкр»; многолетняя терминологическая привычка называть азербайджанскую территорию «зоной конфликта» даже в документах 2023–2024 годов, когда никакого по сути конфликта уже не было, а было восстановление суверенитета. Фактически Женева легитимировала фикцию — ту, которую нельзя было легитимировать ни одним другим международным инструментом. Характерный эпизод. В 2005 году, когда Армения начала на территории Агдамского района, в окрестностях крепости Шахбулаг, археологические раскопки на участке, который пыталась представить как «Тигранакерт», Баку неоднократно призывал Международный Комитет Красного Креста занять позицию по этому вопросу и осудить происходящее. Однако структура предпочла этого не делать, тем самым косвенно способствуя разрушению и фальсификации азербайджанского культурного наследия на землях Азербайджана. Сорок четыре дня осени 2020 года сорвали с этой организации маску. В октябре 2020 года в Физулинском районе, как мы уже отмечали в одном из предыдущих материалов, представители МККК пытались замедлить продвижение азербайджанских Вооружённых сил. Красный Крест обратился к правительству Азербайджана с просьбой обеспечить гуманитарный доступ к окруженной группировке армянских военнослужащих, среди которых были якобы только «тяжелораненые, неспособные ни сопротивляться, ни бороться за свою жизнь». Баку ответил согласием. Каково же было возмущение азербайджанской стороны, когда выяснилось, что из тех, кого МККК вывел из окружения, не было ни одного раненого. Все эти спасённые от верного уничтожения армянские оккупанты сразу же вернулись в строй и продолжили воевать против азербайджанской армии. А на подступах к Лачину со стороны Губадлы представители МККК настойчиво добивались контактов с азербайджанской стороной с очевидной целью — выяснить, планируется ли взятие под контроль так называемого «коридора». Никакого гуманитарного содержания в этом не было. Это была оперативная работа по сбору сведений и выигрышу времени для беспорядочно отступающего противника. Называть это нейтралитетом можно, если слова уже ничего не значат. После войны переместился и фронт активности. В 2023 году на фоне юридически безупречного решения Баку установить пограничный контроль на Лачинском направлении Красный Крест через директора Управления МККК по оперативной деятельности в Европе и Центральной Азии Ариан Бауэр начал кампанию за «гуманитарный консенсус». Преподносилось это как призыв к сторонам, но адресат был один: Азербайджан. Параллельно в машинах МККК азербайджанские пограничники раз за разом находили товары, к гуманитарной деятельности отношения не имеющие. 1 июля — пятнадцать незадекларированных мобильных телефонов; 5 июля — 848 пачек сигарет и 320 литров бензина в одном грузовике; 125 пачек и тысяча литров бензина в другом. Все машины — с эмблемой Красного Креста. Женева сначала всё отрицала, а через несколько дней признала: действительно, четверо «наёмных водителей» перевозили коммерческие грузы, но они — не сотрудники МККК, их контракты расторгнуты. Этот манёвр повторяет Терезиенштадт зеркально. Там МККК списал свой провал на одного Расселя, здесь — на четырёх безымянных водителей. В обоих случаях структура, пойманная за руку, соглашалась заплатить репутацией одного-двух подотчётных лиц, лишь бы не ставить вопрос о самой себе. Не менее показательна была ситуация, когда на фоне запущенной кампании о якобы «голоде» в Карабахе разворачивалась масштабная антиазербайджанская информационная атака. В тот момент нейтральная гуманитарная структура — Азербайджанское общество Красного Полумесяца — направила армянским жителям Карабахского региона Азербайджана муку и другие продукты питания. Однако, вместо того чтобы приветствовать сугубо гуманитарную инициативу, Международный Комитет Красного Креста попытался оказать давление на Общество, тем самым наглядно продемонстрировав свою вовлечённость в антиазербайджанскую кампанию. Теперь прейдем к собственно политической деятельности. По свидетельствам наших источников, именно Бауэр на закрытых встречах в Ереване в первой половине 2024 года участвовала в раскрутке тезиса о якобы «готовящемся нападении Азербайджана на южные районы Армении». В этом контексте Бауэр потребовала от коллег, чтобы МККК был активнее в Карабахском регионе Азербайджана и на Южном Кавказе в целом. По мнению регионального директора МККК, российско-украинская война не должна отвлекать эту международную организацию от других стратегически важных направлений. Нарратив затем послушно повторяли некоторые европейские столицы. Рациональный мотив организации был прозрачен. На фоне украинской войны Южный Кавказ стремительно уходил из международной повестки, а вместе с ним — бюджеты и актуальность женевского присутствия в регионе. Создание иллюзии «тлеющей угрозы» стало способом удержать внимание и финансирование. Отдельным пунктом стоит вопрос, ради которого МККК, по мандату Женевских конвенций, вообще существует, — судьба пропавших без вести. За почти тридцать лет в отношении почти четырёх тысяч азербайджанцев, пропавших без вести в ходе Первой Карабахской войны, структура не сделала ничего существенного. Ни давления на Ереван по поводу мест массовых захоронений, ни содержательной экспертизы. Но география проблемы выходит за пределы Азербайджана и Армении. В 2008 году и все последующие годы МККК выстроил в Южной Осетии и Абхазии параллельную инфраструктуру, действующую фактически без согласия официального Тбилиси. Оккупация грузинских территорий была институционально переупакована в «зону конфликта», требующую постоянного нейтрального посредника, а присутствие «посредника» закрепляло саму зону. Грузинская модель — прямой последователь карабахской. Шаблон один и тот же. Территория, отторгнутая силой, получает международное социальное обслуживание через женевскую эмблему и тем самым консервируется. И за пределами Южного Кавказа картина та же. В Украине с февраля 2022 года МККК оказался в центре открытого конфликта с Киевом. Украинский омбудсмен по правам человека Дмитрий Лубинец публично заявил, что подавляющее большинство украинских военнопленных, возвращённых из российского плена, за всё время содержания ни разу не встречались с представителями МККК, и сформулировал вывод достаточно прямо: организация не выполнила свой мандат, и это необходимо признать публично. В целом, с начала войны МККК – частый герой скандалов и объект для критики. Так, например, украинцев возмутило, что миссия Красного Креста покинула Мариуполь, оставив людей без помощи. Президент Украины Владимир Зеленский обвинил МККК в бездействии в смысле защиты прав украинских военнопленных и призвал его посетить печально известный фильтрационный лагерь Еленовка / Оленiвка на оккупированном Россией востоке страны. Пьер Кренбюль И над всем этим — весьма показательный кадровый эпизод. В апреле 2024 года генеральным директором МККК стал Пьер Кренбюль. Тот самый, которого в ноябре 2019-го ООН вынудила уйти с поста главы UNRWA — Ближневосточного агентства ООН для помощи палестинским беженцам — на фоне внутреннего этического расследования: обвинения в злоупотреблении властью, непотизме и в связи со штатной советницей, для которой он создал должность на швейцарские средства. Скандал был такой, что Швейцария, Бельгия, Нидерланды и Новая Зеландия одновременно заморозили финансирование UNRWA. Двумя годами ранее, в феврале 2017-го, Кренбюль провёл в Бейруте встречу с лидерами ХАМАС, Палестинского исламского джихада и Народного фронта освобождения Палестины, на которой — по документам, обнародованным в ноябре 2024 года организацией UN Watch — говорил о «духе партнёрства» с ними и произнёс фразу, что «мы едины, и никто не сможет нас разделить», одновременно попросив держать встречу в тайне, чтобы «не нанести удара по репутации агентства у стран-доноров». Именно этого человека аппарат МККК в декабре 2023 года выбрал своим генеральным директором — протест против назначения подписали 17 сенаторов США. И именно с ним во главе организация в 2024–2025 годах продолжает обращаться к суверенным государствам с проповедями. Когда структура, построенная на принципе этической репутации, ставит на первую линию этически скомпрометированного функционера, — это публичное признание, что курса нет. Об этом в январе 2025 года написал в Council on Foreign Relations Эллиот Абрамс — бывший помощник госсекретаря США, ветеран трёх администраций, знавший старый МККК изнутри. Его статья «Печальный упадок МККК» («The sad decline of the ICRC») описывает то, что Баку прекрасно знал на собственном примере. Абрамс отмечал, что международная организация не сделала «ровно ничего» для израильских заложников, удерживаемых на тот момент ХАМАС, систематически уклоняется от фундаментальных обязательств и заслуживает того, чтобы Конгресс и администрация Трампа пересмотрели 622 миллиона долларов ежегодных американских взносов — примерно четверть всего бюджета МККК. Эллиот Абрамс Ответ Азербайджана вписывается в эту мировую картину, а не выпадает из неё. 5 марта 2025 года азербайджанское правительство уведомило МККК о закрытии представительства в стране. 3 сентября 2025 года офис в Баку прекратил работу. Ничего драматического сверх процедуры. Сотрудничество с МККК, в случае необходимости, будет осуществляться через его штаб-квартиру в Женеве. Восемьдесят лет назад делегат Международного Комитета Красного Креста вернулся из Терезиенштадта с благоприятным отчётом о нацистском лагере, из которого шли эшелоны в Освенцим. Позднее организация тихо вычеркнула этот визит из своей истории. В 2023–2025 годах та же структура оказалась в центре украинских претензий за судьбы военнопленных. Она попала под шквал американской критики за распоряжение сотнями миллионов долларов взносов. Одновременно на пост её генерального директора был продвинут функционер с коррупционным шлейфом и публичной историей заигрываний с террористическими организациями. И по существу не было сделано ничего, чтобы вернуть себе имя. Разница между 1944-м и 2025-м лишь в том, что теперь факт провала не нужно искать в архивах. Он есть в открытых источниках. Закрыв в сентябре 2025 года офис МККК, Баку зафиксировал институциональный вывод: деятельность этой структуры в её нынешнем исполнении несовместима с суверенитетом. Ни с азербайджанским, ни с каким-либо другим. Думаем, что рано или поздно к тем же выводам придут и в других столицах Южного Кавказа.

Power Slap — американская компания, организатор турниров по пощёчинам. Принадлежит американскому бизнесмену Дэйне Уайту, который также является президентом Ultimate Fighting Championship (UFC).

Вот и всё. Конец кошмару. Больше смертей уже не будет. Скоро наступит время залечивать раны и возвращаться к нормальной жизни. И с армянами, которые захотят остаться в Карабахе, всё будет в порядке. Как передает Axar.az, об этом написал в своем телеграм-канале армянский блогер Ишхан Вердян. "А в Армении пускай сидят и думают. Правда, они ни до чего нормального не додумаются, как всегда. Но это уже меня мало беспокоит. Я собираюсь жить в Карабахе, с оставшимися армянами", - отметил блогер.

«Азербайджан имеет полное право вернуть себе всю свою территорию Карабаха и выдворить все иностранные войска со своих земель, будь то российские или армянские». Об этом Caliber.Az заявил американский исследователь, эксперт по Восточной Европе Януш Бугайский, комментируя начатые сегодня азербайджанской армией антитеррористические мероприятия локального характера в Карабахском регионе. «В то же время Баку должен обеспечить соблюдение норм международного права в отношении мирного армянского населения Карабаха. Эскалация вооруженного конфликта еще раз подчеркивает неспособность международных посредников обеспечить восстановление границ Азербайджана и устранить разрушительные последствия вмешательства Москвы в дела Южного Кавказа», - сказал Бугайский. Фарах Мамедли Caliber.Az

Раджабов ответил на провокацию Ароняна В шахматах нет места для манипуляций и лжи. Эта игра учит нас честности и справедливости. Гроссмейстеры, как носители высоких шахматных званий, вобрали в себя дух этой увлекательной игры и обязаны поддерживать честность не только на доске, но и в своих заявлениях. Но, увы, не в случае с армянским шахматистом, трехкратным олимпийским чемпионом Левоном Ароняном. Об этом представитель азербайджанской шахматной школы Теймур Раджабов написал в соцсети Facebook в ответ на провокационное заявление армянского шахматиста. «Во время 44-дневной Второй Карабахской Войны Аронян говорил и писал, что, мол, «готов взять в руки оружие, пойти воевать». Воевать, естественно, против Азербайджана. Но обладая математическим складом ума, думал ли Аронян, что своим заявлением фактически поддерживал территориальные притязания Армении к Азербайджану, воодушевлял сепаратистов в Ханкенди и тем самым, вносил свою «лепту» в еще большую эскалацию ситуации в регионе?», – заявил наш шахматист. Он указал на то, что шахматы объединяют людей со всех уголков земли, независимо от их культурных, религиозных или политических различий. Эта игра стала символом мира и дипломатии, где даже во времена холодной войны шахматисты были посредниками и символами мира. «Армяне и азербайджанцы веками жили бок о бок, в добрососедстве, вместе работали, радовались и горевали. Но в 90-х годах армянский шовинизм, сепаратизм и идеи «расового, национального и иного превосходства» завладели умами наших соседей, а также карабахских армян, граждан Азербайджана. И после 44-дневной Второй Карабахской Войны, когда Вооруженные Силы Азербайджана освободили семь районов страны, приблизительно 30 лет находившихся в армянской оккупации, заставили Армению капитулировать и признать тотальное поражение – Левон Аронян молчал», – говорится в заявлении Раджабова. «Аронян молчал, когда азербайджанские солдаты показывали разрушенные до основания деревни, райцентры, поселки и города – где все дома и сооружения превратились в груду развалин. Аронян ничего не говорил о Хиросиме Кавказа – Агдаме, городе армянскими оккупантами стертом с лица земли. О разрушенных или превращенных в хлева мечетях, молельных домах. О десятках тысяч зверски замученных, убитых азербайджанцах. О неисчислимых страданиях, причиненных Арменией, армянскими оккупантами и бандами сепаратистов нашей стране. Нет, он упорно молчал. Вот, ныне заговорил», – сказал Раджабов, отметив, что Аронян в Facebook разразился обвинениями в адрес Азербайджана, слово в слово повторяя слова армянской пропаганды и дезинформации. «О какой «блокаде» идет речь, когда функционирует дорога Агдам-Ханкенди, работает ППП, досматриваются перемещающиеся в обе стороны грузы. Именно стараниями Азербайджана начали работать обе дороги – Агдам-Ханкенди и Лачын-Ханкенди. Карабах – международно признанная земля Азербайджана, что признает и мировое сообщество, и, с недавних пор и Армения. И армяне, живущие там, должны интегрироваться в Азербайджан. И принимать продовольствие, которое предлагает азербайджанское государство, а не закрывать дорогу Агдам-Ханкенди», – заявил Раджабов. «Давайте будем честными. Честность гроссмейстера – это не просто этический стандарт, но и ключ к уважению и доверию со стороны шахматного сообщества и общества в целом. Каждое лживое заявление подрывает доверие к шахматисту и вредит репутации всего мира шахмат. И не стоит забывать, что гроссмейстеры несут ответственность за свои слова и действия и должны придерживаться высоких стандартов честности», – говорится в заявлении Раджабова. ============== (на фото Лев Аронов - мразь и оборотень)

11 сентября, вскоре после получения Международным Комитетом Красного Креста (МККК) соответствующих заявок на перевозку грузов, азербайджанская сторона заявила, что готова создать условия для проезда указанных грузов, а также попросила МККК сообщить дату и время, когда он будет организован. В ответ на это МККК сообщил азербайджанской стороне, что армянская сторона не дала «зеленый свет» на принятие грузов и обеспечение безопасности конвоев МККК. Об этом говорилось на брифинге для аккредитованного в Азербайджане дипломатического корпуса, состоявшегося 18 сентября в министерстве иностранных дел с участием помощника президента Азербайджана – заведующего отделом по вопросам внешней политики Администрации президента Хикмета Гаджиева, представителя президента Азербайджана по особым поручениям Эльчина Амирбекова и заместителя министра иностранных дел Фариза Рзаева. Было отмечено, что несмотря на то, что Азербайджан рассматривал различные варианты одновременного провоза грузов через Лачин и Агдам, отвечая на призывы вовлеченных международных партнеров, армянская сторона постоянно нарушала договоренности и приводила все новые отговорки.