http://armenianhouse.org/khechoyan/fiction.../blackbook.html
ЧЕРНАЯ КНИГА, ТЯЖЕЛЫЙ ЖУК («ДРОЖЬ ЗЕМЛИ»)
Нам не разрешили заходить в церковь с автоматами. Зато бесплатно раздали свечи. Мы сложили оружие у входа и поставили свечи за спасение наших душ.
А потом началось... Одну за другой мы захватывали их деревни. Большой город сдался без всякого сопротивления. За нами оставались разноликие, каждая со своими запахами деревни. Мы торопливо перепрыгивали через поваленные телеграфные столбы, наступали ногами на живописные портреты вождей, стараясь не попадать в петли перепутанных проводов. Пришла уверенность: само небо помогает нам побеждать. Генералы запретили журналистам двигаться непосредственно за войсками. Их просто посадили в машины и отправили назад. Пленных и раненых возвращали в тыл.
На ночь забирались в спальные мешки. Независимо от того, сухо было или шел дождь, холодина стояла или морила духота. Мы просыпались до рассвета и, пропустив вперед танки, следовали за ними, ощущая под ногами дрожащую землю, а в ушах - тяжелый скрежет железных гусениц.
Захватить лежащую перед нами деревню на этот раз, похоже, было не трудно. Но командование боялось потерять ребят. К вечеру мы едва держались на ногах. И потому, не обращая внимания на змей, с шипением выгибающих полосатые спины, мы свалились прямо там, где стояли, среди спелых щекастых тыкв.
На рассвете командиры, сверив карты, скомандовали наступление. Мы двинулись в деревню, переступая через поваленные столбы, живописные портреты вождей и мотки с перепутанными проводами. Мы шли цепью, по которой они били прямым огнем, за нами следовали санитарные машины. И растерзанная земля вздрагивала под ногами.
Меня окликнули. Я обернулся. За спиной никого не было. Девушка в военной форме, сидя на “Шилке”, в упор обстреливала наши танки. Она не сразу заметила, что осталась одна, и, поняв это, тут же обреченно сдалась. При обыске из ее кармана достали дневник, где были строчки о солнце, о жестоких псах-генералах, о тех, кто норовит нажиться на солдатском куске хлеба, о многочисленной технике, подбитой ею собственноручно.
Девушка расстегнула манжет пестрой маскировочной куртки, закатала вверх рукав и протянула нам руку. На прозрачной голубой вене краснела ранка, сделанная шприцем.
- Вы только введите, потом... я не боюсь.
Мы недружно остановились. Кто-то надкусил звонкое зеленое яблоко. Казалось, оно просто взорвалось во рту. Я сразу понял, чего хотела их девушка. У меня на руке тоже ныл еще не заживший шрам, он позволял видеть замечательные цветные сны. Ни для кого не было загадкой, о чем она нас просит, так же как все понимали, почему у девушки такие ничегоневидящие стеклянные глаза. Мы присели, стараясь не обращать внимания на острую боль в опухших ногах и позвоночнике. Закурили. Подошел парень из другого отряда. Поглядел на нас, гмыкнул, сказал грубо:
-Ну, чего расселись...Уведите ее и закройте сразу все три дырки. Видали ее вены? Такие, как она, очень любят эти штучки.
Девушка все еще протягивала руку. Я смотрел на прозрачную голубую вену, слышал звук лопающегося во рту яблока. И опять кто-то произнес мое имя. И на этот раз рядом никого не оказалось. Тоска вдруг тяжело навалилась на меня, я не хотел, не мог больше слышать голос парня из другого отряда. В стороне под кустом лежал тяжело раненный Камо, его рвало, он стонал, и я поспешил на помощь.
Спустя какое-то время под нашими ногами снова вздрогнула земля. Степь была желтой, бескрайней, мы не видели друг друга и кричали, не зная, кто где. Поднимая до неба легкую душную пыль, танки двинулись вперед и вошли в долину Аракса. Господи, сколько же мы все об этом мечтали! Об этом?..
Вокруг танков шипела, нагреваясь, вода. Огромное солнце в центре неба немилосердно жгло голову. Я еще раз услышал голос за спиной. Но теперь я знал, что там никого нет. Просто надо бы спрятаться в тень. Только в этой бесконечной степи тени не было. Серые выгоревшие холмики танков, казалось, кипели в реке. Среди грохота, скрежета и пыли многочисленные голоса и рации искали какого-то Сероба и не могли найти. Казалось, воздух выл. Мы не слышали друг друга и всё курили, курили. Наши носы и глотки были забиты горячей пылью и никотином. Вдали затаилась притихшая деревня. Неужели именно об этом мы так долго мечтали?..
Командиры по рации передали:
- Надо взять село. Там будет наша база.
Тяжело вздрогнула земля. Мы двинулись вперед, переступая через поваленные столбы, кучи железного хлама, разноцветные портреты вождей, стараясь не попадать ногами в капканы перепутанных проводов. Деревня казалась вымершей.
Наш командир сказал:
- Надо проверить дома. Все до единого. Может, кто остался.
Двери были заперты на замок, но стоило их открыть - и тотчас разъяренный волкодав норовил вцепиться в горло. Раздались выстрелы: мы защищались.
Вечером отряду приказали собраться в центре деревни. С разных сторон потянулись люди. Кто приехал на осле, кто сумел найти лошадь и прибыл с трофеями - гроздьями винограда, инжиром, яблоками и гранатами. Мы громко перекликались, чтобы не потеряться. Лица у всех были темные, утомленные. Пыль тяжело осела на ресницах и бородах. Это стало особенно видно, когда собрались вместе. Отряхиваясь и сплевывая хрустящую на зубах кашицу, мы чуть не все сразу заметили: наши фляжки пусты. И опасность почувствовали одновременно, потому что никто из нас не видел в деревне родника.
Пить хотелось давно. И жажда становилась все сильнее. Обошли деревню - воды не было. На окраине села нашли несколько вялых теплых арбузов. Они оказались невкусными, почти сухими и жажду утолить не могли.
Мрачные и молчаливые, мы обустроились на ночлег в доме со скрипящим зеленым балконом. Полчища комаров тут же упоенно набросились на нас. Ребята продолжали искать воду, но безуспешно. Все только про питье и думали. И бурчали, не скрывая недовольства.
Пришел незнакомый парень, спросил:
- Ребята, кто сегодня видел Сероба? Говорят, утром он шел с вами.
Никто из нас Сероба не знал. И мы хотели, чтобы этот чужой поскорее ушел. Все равно не можем ничем помочь. Мы угостили его грушей, прозрачной и спелой. Он надкусил ее. На потрескавшихся губах сок смешался с пылью. Парень не торопился уходить, винился: “Это ведь я его в отряд привел. Он со мной пошел в первый раз. А тут жена должна рожать через два месяца. Где искать теперь? - От усталости у него закрывались глаза. - Ну, ладно, я пойду, а вы уж, если что про него услышите, дайте мне знать...”
Наконец он ушел! Но уснуть не получилось. Тут же появился Гегам. Он разрывался от нетерпения похвастать, каких успехов добился.
- Почему мы сразу не сообразили: в степи искать родник бессмысленно! Другое дело, что тут обязательно должны быть колодцы. И я нашел один.
Наш командир тотчас же объявил, что запрещает пить воду из колодца. Потому что, скорее всего, колодец отравлен. Он уговаривал нас потерпеть еще немного, обещал связаться с тылом и попросить, чтобы поскорее доставили питье. Радист включил передвижную радиостанцию, но по ней все еще упорно искали Сероба. Мы закричали, чтобы он выключил свои приборы к чертовой матери.
Он торопливо отключился, пообещав дозвониться ночью, когда эфир практически свободен. Но и ночью сквозь треск и шум незнакомый голос упрямо звал Сероба. Я опять услышал, как кто-то произнес мое имя, обернулся - никого. Пить хотелось так, что заснуть было все равно невозможно. И тогда командир велел прокипятить колодезную воду. И первую кружку налил себе. И пока он пил, мы сидели вокруг, испытывая к нему странную теплую нежность. И боялись, чтобы вода не оказалась и вправду отравленной.
Прошла неделя. Комары оставили на наших телах расчесанные до крови полосы и водянистые бугры. В воспаленных глазах полопались сосуды. Возвращавшимся с дежурства бойцам не давали уснуть назойливые мухи и непроходящая зубная боль. Раздражала мутная кислая вода и скрипящий во рту песок. Все это, да еще и унылая бесконечность степи вызвали у нас стойкую бессонницу.
Миновало несколько дней, и наша деревня порядком увеличила численность: к нам прибилось множество разномастных кошек и собак. Среди них были раненые, больные и здоровые, местные и добиравшиеся, видимо, издалека. Они жалобно мяукали и скулили от голода, а из-за маленькой косточки готовы были перегрызть друг другу горло. Торопливо съедали то, что им давали. И бессовестно крали все, что можно было стянуть из мешков, кастрюль и котелков. К нам при этом ничуть не добрели. Едва наступала темнота, как они усаживались на крыльце или у ворот дома, зализывали раны и остервенело лаяли. Находились собаки, которые, подняв морду к небу, готовы были выть целую ночь.
Мы, понятно, злились. Дело было не только в наших нервах. Исчезала та естественная ночная тишина, в которой можно различить самые осторожные передвижения противника и самые хитрые маневры разведчиков. Бросаясь по сигналу ракетницы на помощь своим, в темноте мы не всегда понимали, что происходит. Кто на самом деле рядом: осторожное животное, коварный противник или просто наши товарищи. С наступлением ночи на ветру скрипели и хлопали окна, ставни и двери брошенных домов. Мы знали, что в них никто не живет, но при всяком громком звуке -вздрагивали. Каждый стук пронзительно отзывался в нас - казалось, ночь стеклом разбивалась под ногами, и мы босиком должны были идти по этому стеклу. И гранатовые деревья сильно досаждали: мы пугались, когда в ночной темноте неожиданно лопался налившийся соком гранат.
Конечно же, мы понимали, что собак нельзя убивать. Однако что было делать, когда здоровенные псины, оставленные в домах, остервенело рвутся к твоему горлу?.. Позже, чтобы прекратить расползающийся по деревне смрад, пришлось заливать падаль дефицитней-шей соляркой из наших машин.
Прошло дней двадцать. На рассвете, рассевшись вдоль стены, мы придирчиво рассматривали воротники своих рубашек, давя опостылевших вшей. В это время он и пришел, парень, ищущий Сероба. Спросил про него, вздохнул, повторил свое: “Жена-то через пару месяцев родит. Никто его так и не видел. А он в первый раз со мной пошел!..”
Мы напряглись - ждали, скоро ли он уйдет. Но налили ему супу. Он торопливо ел, макая в котелок кусок хлеба. Было видно, как сильно он устал. Глаза у него слипались, а губы, потрескавшиеся и сухие, кровоточили.
- Ну, я пошел. Услышите что -дайте знать.
...Это был странный день. На улице неизвестно откуда появились брошенные, видно, еще при отступлении ослы, мулы, старые кони. Они тащились по безлюдным дорогам, облезлые, с разбитыми копытами, обезумевшие от жажды. Жадно жевали все влажное, что удавалось найти в тени, и хрипло ржали, глядя на нас. Рой синекрылых мух облепил их сухие глаза. Мы позволили им попить из наших ведер. А потом оседлали и, приняв позы, уселись на дрожащие спины фотографироваться.
Шаген и несколько наших ребят пришли к командиру с предложением: “Дом, который напротив ночного поста, давно пора сжечь!”
- Никакой нужды в этом нет!
- Как это никакой, когда на посту стоять невозможно! Под черепицей живут голуби. Стоит кому из них взмахнуть крылом - кажется, человек шевелится. И так всю ночь. Смотрите, в один прекрасный день враг залезет на крышу, а часовой решит, что это голуби. И ведь опасно: прямо рядом с нами.
Ночью мы с Каро вышли на дежурство. Было тихо. Мне вдруг захотелось рассказать ему о том, что мучило меня все последнее время.
- Знаешь, во мне живет один замечательный образ... Я эту девушку ни разу не видел. Но когда-нибудь мы вместе войдем в полуразрушенный языческий храм, постоим молча возле ритуальных камней...
- Она станет твоей жертвой?
- Нет, что ты! Она никаких испытаний не выдержит. Даже роды. И предаст меня...
В темном небе метались летучие мыши. Каро помолчал немного, потом сказал:
- Думаю, это просто слабость вливать в вену... а то, подумай сам, откуда ты можешь знать то, чего еще не было, представлять, как оно все произойдет.
Неподалеку послышался подозрительный треск. Крадучись, мы с разных сторон влетели во двор двухэтажного дома. Громадный волкодав душил теленка. На обратном пути мы оба одновременно почувствовали запах земляники. Я возразил ему:
- Но я четыре раза слышал за спиной ее голос!
- Наверное, это от напряжения, от усталости. Такая большая, совсем чужая деревня, может что угодно почудиться. Это твои мозги работают. Они ведь в опасной ситуации способны на всякие фокусы.
И тут во тьме появилось огромное красное пятно: перед нашим постом вспыхнул огнем тот самый дом, о котором говорили утром. С черепичной крыши вскинулись в небо сотни голубей. Их трепещущие крылья словно взорвали воздух, наполнили его ветром и огнем. Мы оба бросились к дому, но голос за спиной остановил меня. И мне не захотелось догонять Каро... Я вернулся домой. Там на нашей волне монотонный голос продолжал искать Сероба...
На следующий день с утра приехала делегация: депутаты и молодая французская журналистка. Все высыпали на улицу. Депутаты в очках и белоснежных сорочках завели свои длинные речи. Мы их, надо сказать, не очень и слушали. Мы смотрели на девушку, на ее белые зубы и влажные, подкрашенные губы. Спина у нее была нежная и гибкая, длинные волосы разбросаны по плечам, а высокая налитая грудь откровенно просвечивала сквозь прозрачную шелковую блузку. Едва закончились выступления, она подошла к нам знакомиться и расспросить о жизни. От ее звонкого смеха в густой неподвижной жаре головы наши пошли кругом. Но, видно, мы здесь совсем одичали, потому что разговор у нас так и не получился. И мы почувствовали себя почти счастливыми, когда девушка перестала приставать к нам с вопросами и, улыбаясь, сказала:
- Хочу инжира!
Со всех ног мы бросились обрывать инжир.
- Хочу гранат!
Принесли готовые разорваться от сока гранаты.
- А яблоки у вас есть?.. А виноград?
Мы изрядно прорядили лозу возле ближайших домов.
Ширак вскинул руки к небу, потом обхватил ладонями голову и, глядя девушке в лицо, улыбаясь, попросил:
- Вай, мамочка моя, Господь Бог, захоти фиговый лист, а! Ну что тебе стоит?
Еще и не рассмеявшись по-настоящему, мы вдруг вернулись в свою нынешнюю жизнь, словно кто-то заставил вспомнить, какие страшные, жестокие бои прошли за это время. Волна смеха поднялась было над нашими бессонницами и смертельной усталостью. И тут же исчезла, и мы увидели, как скользнула меж нами тень нашего Андре, погибшего в далеких горах от пули их снайпера...
Мы сидели дома одни, молчали. Командир поднялся, чтобы пройтись перед сном. По крайней мере, я так подумал и вышел следом за ним. Беззвездное небо было похоже на крышку колодца. В темной глубине чужой степи мы оба чувствовали себя неуютно, разговаривать не хотелось. Вскоре стало светать. В деревне загорланил петух - нечистым ночным силам пришла пора возвращаться, затаиться до новых сумерек.
Вернувшись, мы первым делом включили радиостанцию, чтобы затребовать из штаба продукты. Но все тот же голос продолжал искать Сероба. Так и не попросив хлеб и сигареты, мы уселись за стол пить вино. В глазах командира, покрасневших от бессонницы, застыла тоска. Он спросил, глядя на меня в упор:
- Ты думаешь, мы добились именно того, чего хотели?
Я не знал, что ему ответить, и только пожал плечами.
Мы молча пили вино. Я снова услышал голос за спиной. Но даже не обернулся. Кричал петух, хотя было уже светло. Шел четвертый день после того, как сожгли дом с черепичной крышей. Но голуби так и висели в небе, не опускаясь. Они кружили и кружили над оставшимся от дома пепелищем...
Перевод Галины Петровой
