Deconstructor

Malibu. Прочтите (или попросите, чтобы вам перевели) внимательно сведения о самом Лемкине и о термине "genocide" (1944). Он не имел в виду события 1914-1918 гг. Остальное написанное вами я не стану сейчас комментировать потому, что как юристу мне более, чем ясно, что события указанные вами под определение "геноцид" не подпадают. ------------------------------------------------------------------------------------------------ Institute for Historical Review Raphael Lemkin and the Invention of 'Genocide' Dr. JAMES J. MARTIN Late in November 1944, midway during what the bible of the publishing industry, Publishers Weekly, prominently promoted as "Jewish Book Month" (10 November-10 December), Columbia University Press was credited with quietly releasing, without prestigious fanfare, a large (712pp) volume titled Axis Rule in Occupied Europe: Laws of Occupation, Analysis of Government, Proposals for Redress. Authored by a nearly total unknown in the U.S.A., one Raphael Lemkin, it has in reality become one of the most fateful works in the history of political thought in the 20th century. Identified some months later as a refugee Polish Jew, a lawyer and a holder of a European Law doctorate, it took a while before the credentials of the author and the significance of his work began to sink in. In addition, the publication auspices of the work went unnoticed by nearly all, but they were ominous: Axis Rule was directly sponsored by the Division of International Law Publications of the Carnegie Endowment for International Peace, staffed with some of the most prestigious and implacable exponents of global war with Germany, long before it came about. Late in 1944 it was taking a leading position in the manufacture of postwar plans and schemes for rigging a world in harmony with and contributory to the interests of its prestigious sponsoring forces. Though a succession of reviewers of his book turned cartwheels in parading a non-stop collection of superlatives over its alleged virtues, a vociferous accolade which continued for the better part of two years, Lemkin remained a mystery man for the most part, and it was some time later before self-revealed details enabled anyone to know even the most elementary facts about who he was and where he came from. But in a succession of magazine articles he published after his book came out, the various editors disclosed that for a recent immigrant into the country, Lemkin had risen fast and traveled far. First identified as a former member of the International Office for the Unification of Criminal Law, a front for the old League of Nations, it was not long before more revealing material surfaced about his more recent employment. Though he had arrived in the U.S. just a few months before American formal belligerency in the war in December 1941, he had vaulted upward with celerity for a refugee immigrant who presumably was not fluent in English, to judge from his publication record. By the time the book was published, over a year after it was completed, he had already served as the "head consultant"to the Foreign Economic Administration of the Roosevelt War machine, an agency mainly concerned with assignment and future ownership of the confiscated assets of the enemy. He also held jobs as an advisor to the Bureau of Economic Warfare and the War Department. Sandwiched in among these was a stint as a "foreign affairs" advisor to the State Department. Then came an appointment as lecturer before the School of Military Government at Charlottesville, Virginia, helping to train the men who were to become the administrators of conquered Germany in the time to come. Other prestigious appointments lay ahead, but these were his primary involvements during the time he was at work on his book. There is no way of knowing whether the views credited to him were exclusively his own, or whether he was the mouthpiece through which the dominant forces behind the wartime establishment and the coming direction and control of much of Western Europe were announcing their positions. If this were true, his pedigree made some sense, as well as his lightning-like appearance and the swift dissemination of what he had to say in print. The combination was a sophisticated product which was aimed to hit the national community in one well-synchronized joint disquisition. From information which was disseminated after his major successes in the United Nations, we know something about Raphael Lemkin's origins and background. He was born on 24 June 1901 near the town of Bezwodene in eastern Poland, which was part of Imperial Russia in that time. Neither Lemkin nor his tireless public relations people ever said much about his youth or what he did in the tumultuous years of Russia's participation in World War One, the era of violence and chaos marking the collapse of the Romanov dynasty and the creation of Bolshevism. It appears that he was studying abroad during some of the time, in three countries, and was credited with having earned law doctorates at the Universities of Heidelberg, and of Lemberg, in his native Poland. Though Lemkin declared that his father was just a farmer, there seemed to be steady funds for expensive education abroad. His first employment was as Secretary to the Court of Appeals in Warsaw, rising rapidly to become Public Prosecutor in that city in 1925. Lemkin in the 1950s claimed to have represented Poland at international conferences in several Western countries, becoming involved in Polish League of Nations activities, and in 1929 served as Secretary to the Commission of the Laws of the Polish Republic. In this c.city he represented Poland in the Fifth International Conference for the Unification of Criminal Law, held in Madrid in 1933. It was here that he is supposed to have made his first proposal, entreating the League to draw up a treaty to ban "mass slaughter." When one examines the documents involving his original presentations to the Legal Council of the League, however, they do not contain that language. Instead we find a document proposing the outlawing of 6'acts of barbarism and vandalism," and a study of "terrorism," which are quite removed from something as incendiary as "mass slaughter." Lemkin separated from Polish State service, and, presumably, from all other related labors connected with the League of Nations, in 1935, returning to private law practice in Warsaw. In 1938 he was the editor of a 725-page book published in Krakow, titled Prawo karne skarbowe. This tome dealt almost exclusively with Polish internal revenue laws and tax evasion in that country (probably an aggravated matter as a consequence of the behavior of all its many unhappy minorities, fully a third of the population in the Polish state which emerged after 1919, thanks in large part to President Woodrow Wilson of the U.S.A. and his ineffable advisor on Polish affairs, Harvard's Robert H. Lord). In 1939, Lemkin was especially busy. He got out, in an unlikely collaboration with Malcolm McDermott, a member of the North Carolina Bar, and also a faculty member of the Duke University Law School, a 95-page translation into English, titled Polish Penal Code of 1932, and the Law of Minor Offenses, issued simultaneously in the U.S.A. and England. The importance of this relationship will be described shortly. Still another, and somewhat more substantial, work by Lemkin was published in 1939, this one in France, titled La Règlementation des Paiements internationaux, a 422-page work devoted to a problem of increasing importance in the disorderly financial world of the 1930s, and presumably of particular concern to the growing flow of emigres and refugees interested in getting their money out of one national state and into another, while presumably crossing the frontiers of one or more national states in doing so. It was Lemkin's major interest now, one to which he returned repeatedly thereafter. Lemkin never discussed publicly or officially what he was doing during the Polish-German diplomatic crisis of the late summer of 1939, and the subsequent state of war. But a decade later he told a New York Times interviewer that he joined the civilian guerilla underground, after the Polish armed forces had ceased to fight, and the country occupied in toto by German and Russian armies, and fought, presumably only against the Germans, for six more months. Thus the proper international lawyer became a violator of the very first article of the Hague Agreements of 1899 and 1907 with respect to lawful civilian participation in war, and if captured might have been subject to summary execution as a franc-tireur. Smuggled out of Poland via Lithuania to the Baltic and thenceforth to Sweden in 1940, Lemkin, instead of being interned as a belligerent in a neutral land, promptly resumed his academic career in law in Stockholm. In 1941 his lectures, presumably based on his book published in Paris in 1939, were issued in book form in Swedish, titled Valutareglering och Clearing. At about this time Lemkin's famous migration to the U.S.A. took place, details of which were never publicized. The presumption is that he was spirited out of Sweden across the length of the Soviet Union to the American West Coast, and thence across the U.S.A. to the confines of Duke University, where he had already made contacts through his previous collaboration with Prof. McDermott. And shortly after arrival, Lemkin was installed as a Professor in the Duke Law School. A few days later, Lemkin was recruited to make a major address before the American Bar Association at their annual meeting, this one in Indianapolis, 29 September-3 October 1941, where his topic was "The Legal Framework of Totalitarian Control Over Foreign Economies." Disregarding that he confused "totalitarian" with "authoritarian," it revealed the persistence of his specialty in his public work. His branching out into the creation of new law was just around the corner, however. By this time, Lemkin was already at work on his magnum opus, which was to be published as Axis Rule in Occupied Europe. At least he must have begun the collection of the laws, decrees, emergency proclamations, order and other kinds of regulations issued in the occupied areas of Europe by Germany and its allies. Not many of these were hard to find. Published sources on the Continent contained most of them, and routinely went to law libraries all over the world, so there was nothing especially arcane about the subject material. What was original about the project was Lemkin's effort to divine how Axis-occupied Europe was organized and administered while using only legal and quasi-legal source material on which to base his entire work. Nothing in his book was a result of his personal witnessing of their operation or enforcement, nor did he cite anyone else who had. Furthermore, though much of what he presented as "evidence" for operational reality was emergency policy innovation, he assumed in every case that such policy was carried out to the letter of its legal description and remained in force. Nowhere did he entertain the possibility that much of this may not have endured except for a few weeks or months, and might have been replaced, repealed, abandoned, modified drastically one way or another, unenforced, defied successfully, allowed to sit as mere formality, or any of several other possibilities. This compendium of the above material accounts for twothirds of the bulk of Lemkin's book, roughly the last 400 pages, arranged by country alphabetically and chronologically. How much of it he did cannot be established. Since he acknowledged the help of some 35 persons, and two of them were specifically designated as being responsible for the English style of the book, all of this is grounds for suspecting that his name was a cover for the work of a high-powered committee. Further emphasizing the likelihood of collaboration was the foreword to the book, written by George A. Finch, the director of the International Law Section of the parent Carnegie Foundation, a functionary of the organization for nearly 25 years. The lameness of his endorsement is not easy to describe; one can only wish that it were readily available for general consultation. It is not possible to examine Axis Rule within the limits of this presentation insofar as its purported thesis is concerned, namely, as a study of the organization and administration of those areas of Europe occupied by the armed forces of Germany and its allies, 1939-44. Though Lemkin's introduction is dated 15 November 1943, the content of the book stops somewhat earlier than that. Nearly 70 percent of the documents concern only the years 1940-41, and only parts of those. There is little dealing with 1942, and the brief entries for 1943, which are virtually useless, are confined entirely to footnotes, mainly attached to the front part of the book, the 264 pages ostensibly written by Lemkin himself. Thus, the book tells us virtually nothing about German-occupied Europe after early 1942. The principal task here is not an analysis of the main thesis of the book but a concentration upon a single aspect of it, in reality just a small fraction of the whole, but in terms of effect and consequence many times more fateful than the remaining pages of the volume combined. Because it is in this book that the invented word "genocide" is first used, and the outlines of the invented crime of the same name are first plotted out. The ominous portent of both has inspired a vast literature and an alarming volume of talk and political maneuvering in the last thirty years, with plenty more projected to come, since "genocide" has long been construed an international crime. A preliminary examination of the 400 pages of legal documentation gathered at the end of Lemkin's Axis Rule reveals that nearly three-quarters of it is culled from sources published in the years 1940-1941 alone. A close reading of the material confirms that the subject matter of the total collection is 80 percent concerned with money, property, exchange rates, conditions of employment, labor rules and compensation, transfers of ownership, international exchange rates and their control, and many related matter-offact regulations of the dullest and most prosaic sort, accompanied by similar stipulations regarding citizenship and mobility, in Axis-occupied countries. However, scattered through this maze of of legal verbiage are a few sections, comprising only three percent of the total, which bear the sub-section heading, "genocide legislation." Reading these carefully is a revelation; an insight into what a sophisticated, complex and subtle offense Raphael Lemkin was originally engaged in fabricating. Nothing involved came within a light year of the vulgar rhetorical metaphor that "genocide" has degenerated to over the last 30 years. Perhaps it would be instructive to summarize this slim catalog, which will at the same time demonstrate what a feeble foundation lay under Lemkin's ambitious but sprawling new "crime." It will also reveal what a comically small bag of substance he was able to muster after this immense diligence in turning over the mountain of Axis legal baggage he and his tireless helpers were able to assemble. (A doctor who invents a new disease is called a "quack." There is no equivalent term for a lawyer who invents a new crime.) Lemkin's essay in legal alchemy was quite remarkable: a casual effort to persuade people to believe that someone else's local legislation was an international felony simultaneously. Before going into Raphael Lemkin's confused attempts to define what he called "genocide," it is appropriate to summarize the Axis laws he selected out and identified as "genocide legislation." The first of these (Axis Rule, pp399-402), consists of the first, second and sixth orders designated as 66measures against Jews" issued by the'German Chief of Military Administration in Occupied France on 27 September and 18 October 1940 and 7 February 1942. The first called for the registration of all Jews living in Occupied France and forbade those who had fled elsewhere from coming back. It also required that all profit-making businesses owned by Jews in Occupied France to be designated as such. The second was an expansion of the first insofar as it dealt with the subject of required registration of Jewishowned businesses. The sixth established an 8pm to 6am curfew for Jews, as well as a prohibition against Jews moving from their residences as of 7 February 1942 to some other location. Violations of these orders involved fines and imprisonment if violators were detected and convicted. The second "genocide" law (Axis Rule, pp440-443), was an order of 6 August 1940 by the German Chief of Civil Administration in Luxembourg, which stipulated that the official language of the country insofar as it was used in the judicial and educational systems, as well as official publications of all kinds, was to be German; this was spelled out in another order of 14 September 1940. In this same "genocide" section was an order of 31 January 1941 requiring Luxembourg nationals and aliens alike to adopt a Germanic first name, while "recommending" that they Germanicize their family name as well if it was not already a Germanic one. The final item in this section was a decree of January 1941 requiring the registration in Luxembourg of all persons engaged in the enterprises of painting, architecture, design and drawing, music, literature and the theater, on pain of being forbidden to work in these fields should they be detected failing to register. The third listing of a "genocide law" (Axis Rule, p504), a peculiar one, was an order signed by Adolf Hitler himself, and bearing also the signatures of General Keitel and Hitler's deputy, Lammers, on 28 July 1942, which provided for a wide scale of economic benefits which would accrue to Norwegian and Dutch women nationals who became the mothers of children fathered by German occupation soldiers. Such subsidies, according to the language of the order, were intended to "remove any disadvantage from the mothers," while "promoting the development of the children." Lemkin's fourth category of "genocide legislation" (Axis Rule, pp552-555), was along the lines of the one described immediately above, signed by the Governor General of occupied Poland, Hans Frank, making it possible for a person of German origin but not possessing German nationality, residing in Poland, to obtain a certificate which would document his German origin. This was accompanied by another order signed by Frank on 10 March 1942 establishing a grant of child subsidy to families of Germans resident in the Polish Government General, a large area of southern Poland occupied by German armies. To qualify for the small subsidy the family had to have at least three minor children already. The fifth section of "genocide legislation" (Axis Rule, pp 625-627), were three laws put into effect in the new state of Croatia, separated from Yugoslavia, signed by its chief of state, Dr. Ante Pavelic. One nullified any legal business transaction between Jews, or between Jews and non-Jews, made within two months of the proclamation of the independence of the State of Croatia, if its total value exceeded 100 000 dinars, unless it had previously been approved by the Croatian Minister of Justice. The second prohibited the use of the Cyrillic alphabet in Croatia, and the third prohibited Croatian nationality except for persons of "Aryan origin" and who furthermore had not participated in activities hostile to the establishment of the "independent state of Croatia." As afterthoughts, Lemkin threw in other "genocide legislation" sections related to his text, which preceded the ponderous collection of laws, and which had been gathered before the text was written. One (Axis Rule, p601), was an order signed by the German commander in occupied Serbia of 22 December 1941, which established the death penalty for anyone apprehended sheltering Jews or hiding them, but mentioning no penalties whatever applying to the Jews themselves. Almost all of this order applied to Jewish property, not to their persons, calling for the registration of all such property, as well as contracts involving the purchase of, or barter for, Jewish assets on the part of non-Jews. The earlier part of the order seemed to be directed against the concealment of Jews returned as guerilla fighters, which hardly was uncommon. And bringing up the tail end of this curious assemblage of "genocidic" legislation, as designated by Lemkin, was another which was not so identified in the appendix of laws, but referred to briefly in his text (Axis Rule, p249). This was a declaration by Lemkin that Jews in Serbia had been further disadvantaged by genocidic measures which deprived Jews of making a livelihood by specifically forbidding them to practice "professions." Lemkin's accompanying reference was to page 596 of the documents, which turned out to be an order signed by "The Military Commander in Serbia," dated 21 May 1941, which stated: "Jews and gypsies or persons married to Jews or gypsies shall not be admitted to the operation" of "cabarets, vaudeville houses and similar places of entertainment." Upon contemplating this miniscule assemblage of ad hoc actions, common to military occupiers under differing circumstances for dozens of centuries in the past, one wonders how Lemkin was able to conjure up the dramatic definitions he was to loose upon the world of his new crime. What he found to support it of a legal nature rightly inspires hilarity, though it might be considered characteristic of what a pettifogger might dredge up in turning over the lesser debris of history. Now we may proceed to his general definitions of genocide," keeping all the foregoing in mind. The first one is the elucidation in his preface to his book: The practice of extermination of nations and ethnic groups as carried out by the invaders is called by the author (Lemkin) "genocide," a term derived from the Greek word genos (tribe, race) and the Latin cide (by way of analogy see homocide (sic), fratricide... Ignoring that there was no analogy whatever between a specific crime such as homicide (Lemkin misspelled the word) or fratricide and a spongy, vague and opaque alleged offense such as he was inventing and attempting to promote, we may be led to wonder how he was able to conclude, from the pedestriaia collection of regulations he cited in his evidence, such a dramatic conclusion as that of extermination of entire ethnic groups and "nations." (From later contexts Lemkin apparently meant by "nation" about the same thing: an entity within a national state or community of some recognizable ethnic composition.) The assumption here is that by extermination he really meant what he was saying, instead of indulging in some talmudic flight of rhetorical exaggerated literary effect. If he were talking about facts instead of trying out an imaginative metaphor, he had presented absolutely nothing in evidence to document such a policy as extermination of anyone, anywhere. To compound the confusion, however, Lemkin on page 78 of Axis Rule in his short chapter titled "Genocide," introduced another definition. "By 'genocide' we mean the destruction of a nation or ethnic group," which he clarified in this manner: "Genocide has two phases: one, the destruction of the national pattern of the oppressed group; the other, the imposition of the national pattern of the oppressor." His final elaboration on this was as follows: "Dena-, tionalization was the word used in the past to describe the destruction of a national pattern." It is obvious that these definitions are contradictory. Since the first, "extermination," taken in its dictionary definition to mean "to destroy utterly" (Webster's Collegiate Dictionary, 5th ed., 1948, p354), has a finality about it which should recommend itself to the most sophisticated practitioner of barratry, there does not seem to be anything left to be concerned with. But Lemkin's second definition some 80 pages later clearly indicated "genocide" to be a process by which something was being transformed into something else, a group losing its "national pattern" and taking on that of its "oppressor." So what Lemkin was talking about in definition No. 2 was not "destruction" in a physical sense of the killing of everyone, or even anyone, only the imposition upon a "group" of a totally different cultural identity; in other words, assimilation. This was obviously a vast distance from extermination (actually, Lemkin had at his disposal an even stronger word, extirpation, which not only meant total and utter destruction, but the intentional and planned rooting out in a violent manner of something. Since Lemkin was to make it the first condition for something to be "genocide" that it had to be the planned, deliberate, intentional action destructive to a "national, racial, ethnical or religious" group, "extirpation" should have been his word.) And Lemkin added still another contradiction to his collection: after his efforts to create the impression elsewhere that "genocide" was a new "crime," he had to go and spoil it by a flat admission that it was the ancient practice of "denationalization" dressed out in a fright wig. Though Lemkin went on to expand upon his second definition of "genocide," with a brief discourse concerning the various areas of a social system where impositions were being placed on "groups" which furthered their "genocide," it was plain from at least three areas in his book that the whole concept of "genocide" insofar as he had brought it together in 1943 was exceedingly thin, and was not a part of his original plan when he began Axis Rule in Occupied Europe. Only once in his book did he admit that by "group" as he used it he meant only minority groups. His recipe included no brief for the protection of a putative majority anywhere; as a consequence of the way he approached the subject philosophically and psychologically, he was unable to conceive of a situation where a majority group might be the one in grave danger of disappearance. Since only three percent of his entire work was devoted to the subject of "genocide," it was obvious that it was a very subdued matter for his concern originally, if not nearly incidental to his purpose in writing the book. Secondly, his chapter dealing with the legal position of Europe's Jews was only three pages long, and 80 percent of those three pages were devoted to various property considerations. And in the third place, when we come to the portion of his book entitled "Proposals for Redress," nearly all of that concerned his suggestions for the creation after the war of several complicated levels of "restitution courts," which would be devoted almost entirely to the job of restoring the material status quo ante bellum, if not going back all the way to 1933. His recommendations at this stage involved no "war criminal" charges, no suggestions for legal processes leading to execution or long penitentiary sentences for anyone, despite naming an occasional person in an invidious manner. In view of his decision to include, in what is almost totally a dull treatise confined to a multitude of economic changes brought about in Axis-occupied Europe, his sensational "genocide" issue, one may wonder why there is so little time spent on it in such a large book; about in the threepound class. Since the idea is so meagerly spelled out to begin with, and since there is so little about it, one must conclude that it was an after-thought when placed against the main topic of Axis organization and administration of Occupied Europe. Since this subject is so sketchily developed as well, and includes nothing on it for about the last half of the war, one may also wonder whether the book has much value in any context. It becomes apparent then that the idea needed a great deal more work. Therefore the expansion of the entire imaginative enterprise is found far more significant in a series of articles Lemkin wrote between 1945 and 1948 for periodicals ranging from the American Journal of International Law, American Scholar and the United Nations Bulletin, to the Nation, and the Christian Science Monitor, along with frequent column-and-a-half-long letters to the editor of the New York Times. During those three years, the big liberal-minority newspapers of the world made his new word famous. The most curious aspect of his original efforts in fabricating "genocide" in Axis Rule concerns the few lines he entered therein on the subject of alleged mass slaughter of European Jews. His long legal section included not the faintest reference to any kind of law, decree, order, promulgation or whatever providing for putting to death anyone for any reason, unless it was as a result of prosecution and conviction for a violation of a plainly stipulated offense somewhere. Therefore-what was his justification of evidence for introducing the allegation at all? Here we run into a barrier. Although his book does not contain a word referring to anything he ever witnessed personally, the mass murder charge is even more remotely located from evidence. And if the "genocide" idea was an afterthought within the context of the entire book, then the mass murder allegation was itself an afterthought within the imaginative "genocide" confection. The subject is discussed very briefly in his text, the reference being the self-serving propaganda White and Black Books published under the auspices of the Polish government-in-exile in 1942, lodged in London. And it is brought up for consideration again in footnote references, where the sources referred to are the famous declaration of the wartime (allied) United Nations at Christmas time, 1942, published shortly after New Year's Day of 1943, and two small books issued by the even more self-serving Institute for Jewish Affairs of the American Jewish Congress, also in 1943. It is significant that these two books were published under the aegis of one Zorach Warhaftig, another Jewish lawyer from Warsaw, but also a fierce Zionist, who disappeared from Poland in 1939, surfacing in New York in 1943 as deputy director of this Institute for Jewish Affairs, a post he held until 1947. Feverishly active in the post-May 1945 effort to get as many as possible of Europe's displaced-person Jews to Palestine, Warhaftig subsequently followed them there. Becoming a signer of the Declaration of Independence of the State of Israel in 1948, as well as a member of the executive council of the World Jewish Congress, Warhaftig from 1951-1965 was Deputy Minister of Religion in various Israeli governments. The two books issue under Warhaftig's direction, Hitler's Ten Year War on the Jews, and Starvation Over Europe; Made in Germany, were actually written by Boris Shub, whose father David authored a famous biography of Lemkin, wrote for the Social Democrat New Leader and was the chief editorial writer of New York City's Jewish Daily Forward, but are mentioned in Lemkin's book almost as additions to the corrected page proofs, so little do they have to do with his ongoing narrative. With this in mind, one may ponder how Raphael Lemkin got the reputation for being the first to allege that National Socialist Germany and its allies had massacred this or that many million Jews. This has been declared as fact in a variety of volumes, and there are mistakes related to Lemkin's book repeated in several places. It is plain that he was far from the first to make this charge, and derived all he pretended to know about it from previously published sources. In this department he even trailed badly the charge made in the London Jewish Chronicle as far back as 11 December 1942 that 2 000 000 Jews had already been put to death on the Continent of Europe. And this source in turn was well behind others made prior to that date. Even the figures Lemkin repeated from the books published by the Institute for Jewish Affairs, some time later, were smaller than these, as well as several others. It is possible that Lemkin, after realizing what a pallid and colorless account was emerging from his diligently assembled but essentially unsubstantial legal construct, decided that it needed fanciful decoration to instill some drama into it. Hence the addition of the sensational mass murder allegations, despite their brevity and obscure placement. There appear to have been limitations on his imagination and his poetic resources, however. He did not employ any word resembling "holocaust" in his elaborations either in Axis Rule or his prolific serial publications efforts later on, despite his attraction to Greek-root word origins. Since the dictionaries specifically defined "holocaust" as wholesale destruction of life by fire, something the Germans and J.nese were actually undergoing as a result of Allied strategic bombing, it might have been construed as improper to appropriate that word in his decision to go along with Zionist propaganda of the hour in alleging Jewish annihilation. Perhaps this pretentious but essentially weak and insubstantial sortie into the thicket of sensational propaganda claims of vast loss of life sustained by European Jewry is an index to his entire labor from then on until the enshrinement of "genocide" as an international crime, and the creation of a global agreement to make its suppression or punishment an extension of international law. Raphael Lemkin's vigorous and ceaseless propagandizing of the representation in the new United Nations after 1945, until it agreed to consider "genocide" as a possible candidate for fleshing out, the incredible amount of time and energy spent in a committee of the United Nations expanding the definition of "genocide" for two years, and eventual adoption by the General Assembly on 9 December 1948, is a long and involved narrative. just as long and exhausting is the story of the continuing drive to bring about its ratification by sufficient member States of the UN to make the Genocide Convention actual international law. This was achieved in January 1951 when some 20 States, representing about 3 percent of the world's population, made it all possible. This number had been attained by October 1950, and the Convention became automatically in force 90 days later. The next scene of the drama was the incredible effort made to secure ratification of the Genocide Convention by the United States Senate, a drive in which Lemkin suffered his first but disastrous defeat. His campaign never recovered from this rejection. Though the number of ratifying states worldwide now approximates 80, the U.S.A. still is numbered among the non-ratifiers, and the chances of this course being abandoned diminish with each passing year. So the world is left clutching a husk, an unenforced and unenforceable piece of synthetic minority international law, in reality a tasteless reminder and remnant of World War Two in the form of an ugly neologism, but evidence that, with vast labor and proper publicity, something can still be made out of almost nothing. -------------------------------------------------------------------------------- Bibliographic information Author: James J. Martin Title: Raphael Lemkin and the invention of 'genocide' Source: The Journal for Historical Review (http://www.ihr.org) Date: Spring 1981 Issue: Volume 2 number 1 Location: Page 19 ISSN: 0195-6752 Attribution: "Reprinted from The Journal of Historical Review, PO Box 2739, Newport Beach, CA 92659, USA.

Statement of Dr. Justin McCarthy Professor of History University of Louisville September 14, 2000 Hearing on H. Res. 398, The United States Training on and Commemoration of the Armenian Genocide Resolution In Turkey today there are millions of men and women who remember their parents and grandparents' accounts of the terrible events of World War I. Their stories tell of murders, rapes, and forced exile from their homes. Turks do not dwell on these things, but they remember. When asked, they tell their family histories in sorrow and anger. The stories are so similar to those told by Armenians that only the names of the victims separate them. Like the Armenians, the Turks and other Muslims suffered horribly in one of the most perilous times in human history. Like the Armenians, Turks were killed by their enemies; in their case the enemies were often Armenians. Like the Armenians, the Turks suffered forced migrations in which great numbers died. Like the Armenians, the Turks died from disease and starvation. In the wartime period, Turks and other Muslims lost nearly 3 million souls. Like the Armenians, they have not forgotten their losses. Turks tell their children stories of those times. Like the Armenians, they dwell on the suffering of their own. Turkish scholars and the Turkish government have begun to recognize and to deplore the suffering of both sides, but it is naturally the sufferings of their own people that are most remembered. I have come here to oppose a House resolution that ignores the suffering of the Turks, a resolution that declares that mutual inhumanity in an inter-communal war was genocide. I am naturally troubled by the inaccurate assertions in the resolution. Yet I am most troubled that the United States Congress might promulgate a version of history that attacks one of our allies without affording those allies a chance to tell their own side of history. Turks will not receive this resolution well, nor should they. Those who remember the past suffering of their own people cannot be expected to accept unjust attacks on their forefathers, not even when the attacks come from those whom the Turks have rightly considered to be their best friends in the world. The historical assertions in House Resolution 398 are more than questionable. Within the resolution is a long list of accusations, quotes, and justifications--carefully selected and with no mention of opposing positions. This is the equivalent of a trial in which the judge hears only the prosecution, then issues a verdict. House Resolution 398 quotes from General Harbord, without mentioning that General Harbord has been proven to have lied and to have suppressed evidence from his own staff that demonstrated that Armenians had engaged in mass murder of Turks and Kurds. The Resolution selectively recalls one American Ambassador of the war period, Morgenthau, who agreed with the Armenian Cause, but makes no mention of the American ambassador, Bristol, who disagreed with that cause. Morgenthau's political motivations, racist views, and patent inventions of events go unmentioned. Adolf Hitler's supposed views on Armenian history are quoted, as if the Nazis needed to learn from Middle Eastern history before they could put their evil plans into effect. Whether Adolf Hitler ever said those words has been fiercely debated. Scholars have examined German archives and reports of eye-witnesses and newspaper reporters from the time. Some scholars believe the quote was the product of the imagination of a reporter for the Associated Press. Others believe it was simply omitted from the official record. Such disagreements are only truly resolved by study and academic debate. Yet House Resolution 398 declares with confidence that Hitler said it. The statement that 2,000,000 Armenians were deported, 1.5 million were killed, and 500,000 were survivors is a bizarre increase of both the number of Armenians and the number of deaths. Immediately after the war, Armenian representatives estimated that approximately 600,000 Anatolian Armenians had died, a number with which I agree. Now the figure seems to have risen to 1.5 million dead--slightly more than the entire Armenian population of Anatolia. Contemporary figures from the League of Nations and those of Armenian scholars (not figures from Turks) indicate that nearly 900,000 Armenians survived the war, not the 500,000 stated in the resolution. Which leaves the question, where did these figures come from? They are not the result of historical inquiry. Turkish courts-martial that convicted members of the Committee of Union and Progress Government of the Ottoman Empire are reported, but not described. Had they been portrayed in any detail, the character of the tribunals would have been apparent. They were quisling courts, convened by an unelected government under the watchful eyes of the British and other Allies. The accused could not defend themselves at these mock courts. The resolution does not mention that the courts also found the government guilty of all sorts of preposterous crimes, everything the courts could invent that would discredit the previous government and please the Allies. The resolution does not relate that the British themselves admitted that they could find no evidence that the Ottoman government was guilty of planned extermination of the Armenians, although they tried very hard to do so. The British at the time were in control of Istanbul. Archives and government records were in their hands. Yet they could not find the evidence. Facts such as this are essential to an understanding of the Armenian-Turkish conflict; they are omitted from House Resolution 398. The resolution states that the national archives of Turkey contain records of these courts-martial, which is true. What is not stated is that these same archives also contain voluminous evidence of Armenian actions against the Muslims. This evidence would call into question the entire basis of House Resolution 398. It is also not included in the resolution. Statements of the Allied governments in 1915 are included, but no mention is made of the fact that those Allies were at the time at war with the Ottoman Empire. It is well known that Allied propaganda bureaus deliberately fostered a damning image of the Turks to counter effective anti-Russian propaganda from the Central Powers. At the time, Russian persecution of the Jews was much publicized in America. The Allies needed something to counter it in the American mind, something to blame on the Central Powers. They selected the Armenian Horrors, and did their job of propaganda very well. Documents invented by the British Propaganda Bureau during World War I are still being reprinted today as if they were true. There can be no question that the concept of an Armenian Genocide has been widely accepted. The various statements of political leaders listed in the resolution demonstrate this. This is partly due to the fact that in Europe and the United States there were very few Turks. No one was there to defend the memory of the Turks, and there was no incentive for Americans or Western Europeans to delve deeper into the subject. Religious and ethnic prejudice played their part. Indeed, anyone who did advance arguments against the conventional wisdom risked vilification and loss of position. It must also be said that America was remarkably lacking in scholars who studied the Ottoman Empire at all. Not until well into our lifetimes was this situation corrected. It was when scholars began to study Ottoman history from Ottoman sources that they began to question the Armenian Genocide. The Turks themselves bear responsibility for not opposing those who distorted their history. After the terrible wars of 1912 to 1922, Turkey was largely in ruins. One-fourth of the population was dead. Cities had been destroyed, farm animals killed, trees and crops burned with no seed to replace them. Yet there were some who called for the wars to go on. Lands that had been Turkish were still in the hands of enemies. Revenge lived in the minds of those who had lost all in the wars. If these sentiments were to rule the new Turkish Republic, more deaths would have resulted. The government of Mustafa Kemal Atat rk therefore set a policy of ignoring past losses and making peace with old enemies. The Turkish government felt that pressing the Turkish case against Armenians and others would rekindle old hatreds and invite war, so the Turks said nothing of their grievances. This was the right decision for the time. The unfortunate result was that no one spoke for the Turks. Not until Armenian terrorists began to kill Turkish diplomats did the Turks change their policy. They opened their archives and began to publish documents of the wartime period. These became a part of a scholarly reexamination that will continue for many years. Do I expect that the Sub-Committee and the Congress will accept my word on historical events? No. Nor should they accept the word of others. Such matters should be considered by historians who marshal facts, analyze sources, and engage in scholarly debate-- historians who do not only put forth one side of the argument. Congress, with limited time to consider the pressing problems of our country, cannot be expected to read all the literature, then come to conclusions on historical events. Yet, in fairness, that is exactly what must be done before historical judgements are made. Finally, it must be asked why the Foreign Service of the United States should be instructed to teach this one version of history. Why this particular example of man's inhumanity to man? Why pick one example that is debated by scholars, instead of the many examples of inhumanity that are agreed by all? Why not the Irish potato famine, the murder and starvation of Ukrainians by Stalin, the Serbian death camps in Bosnia? Incredibly, I understand that no House resolution has been passed requiring Foreign Service instruction on the Holocaust! What are the Turks to think, but that they are being singled out for condemnation, unjustly censured for something they believe they did not do, when those whose guilt is agreed upon by all go unmentioned, unblamed? If the Foreign Service of the United States is to be instructed in man's inhumanity to man, would it not be better to instruct in all of the many examples of inhumanity? If this were to be done, justice would demand that the curricula include not only the sufferings of the Armenians, but also the sufferings of the Turks.

Определение свободы как возможность выбора не вполне ясно. Если под этим имеется в виду отсутствие препятствий, то каждый из нас свободен в очень многих сферах. Почему же тогда мы этого не ощущаем? А потому, что для гармонии каждая возможность должна дополняться способностью. Возможность выбора есть у всех без исключений. Но далеко не все способны выбирать. Проблема в том, что в нашем обществе этому и не учат. Очень редко можно встретить семью, где детей учат самим делать выбор и отвечать за него. Не учат этому и в школах, а также ВУЗах. И когда к 22 годам человек получает высшее образование, он все еще чувствует себя ущемленным. Понаблюдайте за студентами. Вроде бы взрослые ребята. В их возрасте закон разрешает заключать договора, создавать семью, служить в армии, учавстовать в выборах и т.п. Тем не менее, они ведут себя, за редким исключением, в основном как дети (причем шаловливые). Это яркий показатель отсутствия чувства свободы. Выйдя за пределы семьи, где порядки носят характер табу, а власть отца не обсуждается, такие люди пытаются хоть как-то, хоть что-то сделать самим. Основной азарт в том, что родители не узнают. Вот она свобода в ощущении многих молодых людей в нашем обществе. P.S. Всё вышесказанное не преследует цели отнести это к вам - уважаемая Ya_Dumayu - равно как и к вам - уважаемая Diana.

Термин "genocide" (произносится как "джиносайд") действительно возник в 1944 году. Его впервые ввел в оборот польский юрист Р. Лемкин (этнически еврей). Его целью было заменить образное выражение "Holocaust", которое не поддавалось юридическому определению. Само определние дано в Конвенции по предупреждению преступления геноцид и наказанию за него (1948). Оно было без изменений включено в Устав Международного Уголовного Суда (вступил в силу в июле этого года).

1. Про омбудсмана наши горе-оппозиционеры все напутали на вчерашнем "круглом столе". Уже давно вступил в силу конституционный закон (дополняющий конституцию и имеющей одинаковую с ней силу) об управомоченном АР по правам человека. Там четко прописана процедура назначения омбудсмана. В соответствии с ней все и произошло. Другое дело, что кандидаты были, что называется ".r qaytar". Да и сам парламент не посмел бы отказать президенту. 2. Выбор между пропорциональной и мажоритарной системами для нашего общества не существенен. Главное, чтобы сами выборы были честными. Хотя я лично предпочитаю "мажоритарку".

1. "Рождение трагедии из духа музыки" действительно не имеет ничего общего с греческой философией какого-либо периода потому, что это первое серьезное произведение Ницше (тогда ему было 28 лет), который в то время еще не был хорошо знаком (следует упомянуть, что базовым образованием Ницше было филологическое) с трудами греческих философов. Это произведение он написал под впечатлением от общения с известным композитором Р. Вагнером в "благодарность" за то, что тот избрал Ницше в качестве прототипа для своей оперы "Зигфрид". Характерно, что "Рождение трагедии из духа музыки" получило самую короткую в истории философии рецензию: "Каждый, кто написал нечто подобное, научно мертв". 2. То, что Ницше не написал академического толкования учения Заратустры становится ясным каждому, кто хотя бы пролистает его работу "Так говорил Заратсустра". По этому поводу спора нет. Но отсюда не следует, что Ницше интерпретировал Заратустру нецеленаправлено. Для того, чтобы убедиться в этом необходимо сопоставить его мысли написанные в разных трудах. Дело в том, что Ницше верил в биологическое происхождение морали. Нет сомнений, что он был расистом. Правда, справедливости ради следует отметить, что его неверно причисляют к основоположникам национал-социализма. Иронично, но Ницше (будучи поляком по происхождению) считал славян высшей расой. Он писал: "Одаренность славян казалась мне более высокой, чем одаренность немцев, я даже думал, что немцы вошли в ряд одаренных наций лишь благодаря сильной примеси славянской крови". Теперь понятно, почему его не любили в Германии. Однако я немного отошел от темы. 3. Так вот, Ницше почти презирал поклонение немецких философов греческой философии. У него это вызывало плохо скрываемое раздражение, которое он и отражал в своих произведениях. Вот, к примеру: "Греки не произвели на меня такого сильного впечатления; да, правду сказать, они и не могут быть для нас тем, чем были римляне. От греков не научишься: искусство их слишком нам чуждо, слишком расплывчато, чтобы сделаться для нас императивом, повлиять на нас классически. Кто когда-нибудь научился у греков писать? И кто мог научиться писать без римлян? Нечего указывать мне на Платона. Мое отношение к нему вполне скептическое. Платон скучен. Мое недоверие к Платону коренится глубже. Я нахожу его до такой степени уклонившемся от основных инстинктов эллинов, что готов применить к Платону скорее название "великого сумасброда". Платон -трус; он боится действительности и ищет от нее убежище в идеале". (Ф. Ницше "Сумерки кумиров или как философствовать молотом" с. 95-97). Здесь же он, явно желая принизить Платона, упоминает о том, что "этот афинянин посещал школы египтян (или, может быть, евреев в Египте)" (см. там же). 4. Из вышесказанного ясно следует, что не стоит искать истоки мыслей Ницше в греческой философии. А при чем здесь тогда Заратустра? А при том, что Ницше сознательно выбрал его в качестве первоположника греческой философии. Он был убежден, что греки, особенно Гераклит, многое у него переняли. Немцы же, а с ними и вся Европа, несправедливо забыли откуда берет начало греческая философия. Причиной тому, по мнению Ницше, является то, что "всё современное философствование имеет политическую и полицейскую подкладку; благодаря правительствам, церквам, академиям, нравам, обычаям, человеческой трусости оно ограничивается одной показной ученностью" (Ф. Ницше "О философах" с. 11). Но главное, в этом же произведении Ницше пишет: "Греки многое переняли и многому научились на востоке, откуда и заимствовали многое для своей философии. В Греции ставили Зороастра наряду с Гераклитом, индусов с элеатами, египтян с Эмпедоклом, Анаксагора с евреями... Философия, в сущности, ввезена в Грецию, а не есть ее естественный продукт, почему она и представляет нечто чуждое для греков и способствовала скорее их гибели, чем процветанию" (конец цитаты). 5. Теперь должно быть понятно, откуда у Ницше такой интерес к учению Заратустры. Нет он не был его поклонником. Его целью было разоблачение "германской философской традиции" считать греческую философию прародительницей всей философии Запада. Ясно, что Ницше существенно переиначил то, чему учил Заратустра (отсюда и историческая несогласованность в изложении). Но это только подтверждает то, что он интерпретировал его целенаправленно.

Без интерпретации Ницше не смог бы это сделать. Все, что каждый из нас пишет, является интерпретацией того, что он(а) когда-либо читал. Чтение - процесс ценностно-ориентированный. Это означает, что при всяком прочтении, ожидания читателя опережают и направляют смысл слов автора. Такова судьба любого текста. Общий (если такой вообще возможен) смысл является результатом более или менее схожих ожиданий. В силу разных причин Ницше всегда открыто противопоставлял себя другим философам (это заметно и из приведенной мной цитате - см. предыдущий мой пост). Такая манера философствования не принималась академическими кругами Германии. Тут, вероятно, сказывалось и его польское происхождение, что в шовинистической Германии не могло не отразиться на отношении к его произведениям. Из-за этого Ницше был вынужден перехать в Базель (Швейцария), где в местном университете ему предложили кафедру. Ему даже пришлось отказаться от Германского подданства; настолько он был разочарован в перспективе у себя на родине. Ну, а поскольку в Европе именно Германия являлась "законодательницей мод" в философии, то тенденция критиковать Ницше (по поводу или без) была перенята философскими школами и в других странах. Я уже писал, что критика Ницше считалась правилом самоутверждения для начинающих философов по всей Европе. Это, конечно, не означает, что Ницше меньше прав, чем остальные. Просто он слишком многозначно писал. Из его слов можно вывести множество убедительных и в то же время противоречивых заключений.

Интерпретация Ницше учения Заратустры считается одним из самых спорных. Одно время критиковать его произведение "Так говорил Заратустра" считалось даже правилом самоутверждения для начинающих философов. Но, безусловно, и выдающиеся умы не соглашались с его трактовкой. Собственно, сам Ницше писал о себе: "Людей будущего - как меня, например, - понимают хуже, чем людей современных, но зато их лучше слушают. Строго говоря, мы никогда не будем поняты и отсюда наш авторитет." ("Сумерки кумиров или как филосовстовать молотом" с. 5) Ну это так, в качестве совета. Понять Ницше действительно очень сложно, а интерпретировать тем более. А врага надо уважать. Это единственный способ избежать его недооценки. P.S. У смелости и трусости один и тот же источник - неведение. (Ницше)

Уважаемый(ая) И.Н.Когнито. Ваш пост напомнил мне одну притчу (или байку, кому как угодно). С вашего позволения хочу привести ее в пример. Итак: Сидят шестеро евреев и обсуждают, кто же в истории человечества был самым великим евреем. Первый: Ну, ясное дело кто, конечно же Моисей. Ведь именно он указал всем путь истинный, сказав, что главное - это ВЕРА в единого Бога. Второй: В Бога верить надо, никто не спорит. Однако согласитесь, что ни каждому дано понять слово божье. А потому, я считаю, что самым великим был Соломон. Ведь именно он утверждал, что главное - это РАЗУМ. Третий: В бога верить надо и разумом обладать тоже хорошо. Но ведь разум понятие морально нейтральное. Им можно пользоваться как на пользу, так и во вред другим. Поэтому я считаю, что самым великим был Исус, который утверждал, что главное - это СОВЕСТЬ. Четвертый: Про бога ничего определнного сказать не могу. Знаю только лишь то, что очень многие прекрасно живут и без веры в него. А вот разум и совесть, конечно же, важны. Вот только как вы все это объясните бедному и голодному человеку. Ему ведь не до этого будет. Поэтому я считаю, что самым великим был Маркс. Ведь именно он утверждал, что главное - это МАТЕРИАЛЬНЫЙ ДОСТАТОК. Пятый: На счет бога я согласен с Четвертым. В него не обязательно верить. Разум, совесть и материальный достаток, безусловно важные составляющие человеческого счастья. Но учтите, что если обладая всеми этими благами, вы сексуально не удовлетворены, то жизнь потеряет для вас свою значимость. Поэтому я считаю, что самым великим был Фрейд, который утверждал, что главное - это СЕКСУАЛЬНОСТЬ. В пылу спора все пятеро вдруг заметили, что Шестой сидит и все время молчит. Тогда они спросили его о причине такого поведения, на что получили следующий ответ. Шестой: Чем больше я вас слушаю, тем больше убеждаюсь, что самым великим евреем был все же Эйнштейн. "А при чем тут Эйнштейн", - почти хором спросили они у него. "Мы ведь про пророков и философов говорим, а Эйнштейн, хоть и выдающийся, но все же физик". Шестой: Да, но зато именно он ясно объяснил, что все ОТНОСИТЕЛЬНО.

У свободы нет и не может быть однозначного определения. В каком-то смысле Sterling прав: мы "не знаем о чем беседуем". А все от того, что у нас разные характеры, ощущения, ожидания и т.п. Более того, мы по разному оцениваем ту свободу, которую понимаем. Для одних свобода - благодать, для других - тягость. Аналогично разнятся и средние восприятия свободы у разных народов. Вы наверное знаете такой афоризм: "для немцев свобода - мать (значимость свободы определяется происхождением), для англичан - жена (значимость свободы определяется договором), для французов - любовница (значимость свободы определяется по вкусу и настроению), для русских же - теща (значимость определяется степенью отчужденности). Рационально, свободу можно определить при помощи некоторых критериев. Основной (базовый) критерий - возможность. От того, в каком смысле (естественном или социальном) этот критерий употребляется, зависит второй критерий. 1. Естественная свобода. Здесь базовый критерий дополняется критерием необходимости. Возможность - Необходимость. Эта пара критериев позволяет нам примерно определить, насколько человек свободен в природном отношении. У человека есть необходимые потребности, несоблюдение которых может его убить. Человек не может делать многое из того, что могут другие живые существа. В этом смысле он не свободен. Такое восприятие побудило некоторых философов (начиная со Спинозы)определять свободу как "осознанная необходимость". Ясно, что осознание само по себе никого свободным не сделает. Но знание того, что человек не может, является предусловием его свободы. И все же это всего лишь природная свобода. К тому же желания человека могут иногда быть сильнее его природных потребностей (отказ от приема пищи, например). 2. Социальная свобода. Именно в этом смысле свобода является наиболее проблематичной, а для некоторых даже трагичной. Именно о свободе в ее социальном смысле писалось и пишется огромное множество философской, научной и художественной литературы. Здесь базовый критерий дополняется критерием допустимости (разрешения). Возможность - Допустимость. Эта пара критериев позволяет нам примерно определить насколько человек свободен в социальном отношении. В отличие от естественной свободы, свобода социальная всегда зависит от сообщества. Человек не может быть социально свободен в одиночестве. И если по поводу естественной свободы люди более или менее едины во мнении (потому, что природные потребности у всех одинаковы), то по поводу социальной свободы единомнение невозможно из-за указанных выше причин. Более того, природная необходимость, за исключением очень небольшого числа потребностей, непреодолима. Это придает дополнительный стимул к одинаковому пониманию и согласию со своей учестью. Потребности социальные, за исключением некоторого ограниченного их числа, у всех разные. Более того, второй критерий (допустимость) искусственный. Он налагается властью (любой). Отсюда дополнительной стимул к разногласию. Если в природе мы свободны делать все, что не является необходимостью, то в обществе мы далеко не всегда свободны делать то, что не является запретом. Эта вечная дихотомия общественного существования: то, что мы можем - часто запрещено, а то, что разрешено - мы часто не можем. Радикальные анархисты вывели отсюда свой лозунг: "Все, что есть хорошее в жизни либо незаконно, либо аморально, либо вредно для здоровья." Так или иначе, ясно одно - от того, как человек понимает и оценивает свободу (свою и вообще) зависит то, как проживет свою жизнь. Здесь не лишним будет отметить, что даже социальная свобода понимается как минимум в двух смыслах: "свобода от" (негативная свобода) и "свобода для" (позитивная свобода). Первая - наиболее желанна. Ее хотят почти все. Но достигнув ее, далеко не все желают позитивной свободы. Это происходит от того, что свобода ко многому обязывает. Она неразрывно связана с ответственностью. Вот тут заложена основа драмы свободы. Для многих людей ответственность - слишком тягостное бремя. Такие, ради облегчения своей учести, готовы отказаться от свободы, чтобы не нести ответственность. Это касается и целых народов. В заключение и без того довольно длинного поста хочу привести слова французского философа Ж.П. Сартра: Свобода - это как раз то ничто, которое содержится в сердце человека и которое вынуждает человеческую реальность делать себя, вместо того, чтобы просто быть.

Да, к сожалению, форма бюллетеней не может считаться предоставляющей разумную возможность выбирать. В итоге из-за того, что для кого-то что-то является неприемлемым, ему придется голосовать против того, что следует изменить. При такой постановке вопроса ответ будет неминуемо эмоциональным, чего в принципе следует избегать при решении конституционных изменений.

Уважаемый Attila. Есть несколько правомерных форм пропаганды как "за", так и "против". Поскольку вы интересуетесь индивидуальной пропагандой, осуществляемой отдельными неорганизованными гражданами, то имейте в виду, что они имеют право агитировать других голосовать "за" или "против" предложенных изменений. Они могут делать это в следующих формах: 1. Устно. Для этого, разумеется нужна аудитория. Агитирующий гражданин защищен ст. 47 Конституции (Свобода мысли и слова). Аудитория защищена ст. 49 (Свобода собраний) и ст. 50 (Свобода информации) Конституции. Имейте в виду, что никого нельзя обязать слушать агитацию. 2. Письменно. Это можно делать посредством газет и журналов. Разумеется, для этого понадобится согласие редакции и возможно даже контракт (если, конечно, газета сама не заинтересована печатать агитационные статьи). На практике, обычно весомые в обществе газеты имеют свой штат журналистов, пишущих статьи такого рода. Кроме того, газеты, конечно же, печатают интервью со специалистами и политиками, чтобы отразить все возможные мнения. Так, что простому гражданину будет довольно сложно добиться печатание собственной агитационной статьи в газете. Но можно, как вы и указали, распространять листовки. Это тоже вполне законно. Распространитель листовок защищен ст. 47 и 49 Конституции. Правда, с листовками могут возникнуть некоторые проблемы. Вы не можете их распространять на частной территории без разрешения владельца (если только частная по форме собственность не находится в публичном пользовании, например, торговый центр или фойе гостиницы и т.п.). В последних двух и подобных им случаях вы не обязаны испрашивать разрешения у владельцев. Ну, разумеется, распространяя листовки, нужно соблюдать общие правила общественной безопасности (например, дорожные правила и т.п.). Гораздо проще, развешивать листовки на досках объявлений или в подъездах домов. Это тоже законно, хотя и не всегда эстетично. 3. Электронно. Сюда включается переписка по электронной почте, чат, ну и конечно же дискусси на форумах (чем мы все и занимаемся). Все эти формы вполне законны и защищены указанными выше статьями (за исключением ст. 49) Конституции. Подробная регламентация проводится законами о референдуме, о свободе информации, о свободе собраний и о средствах массовой информации. Они недорого стоят и продаются во многих книжных магазинах. P.S. Я догадываюсь, что некоторые захотят саркастически мне возразить, что я уж очень идеальную картину обрисовал. Знаю. Я тоже живу в Азербайджане и о реальностях неплохо осведомлен. Но мой ответ касался только того, что можно по закону. К сожалению, наши чиновники, особенно полиция, часто сама нарушает законы. От этого у граждан появляется обоснованное недоверие к законам. Так или иначе, но право у граждан агитировать голосовать "против" есть. Можно даже выступать против проведения самого реферндума. Однако во втором случае, агитация не будет иметь значения, так как решение о проведении референдума уже принято и вступило в силу. Хотя после этого можно агитировать против принятия участия в референдуме (бойкотирование) - законы позволяют и это.

Уважаемый Yogurt-terrorist. Извините за то, что недопонял вас вторично. Хотя поправде говоря, из вашего первого поста можно вывести несколько правильных выводов (что я и пытался сделать, руководствуясь собственным пониманием проблемы). Что касается референдума, то я об этом не раз уже писал в соответствующей теме. Поэтому не стану повторяться. Скажу только, что именно по этому вопросу единая позиция оппозиции (извините за каламбур) вообще абсурдна. Решать-то все равно народу. Что из того, что оппозиция призывает бойкотировать референдум. Этот призыв юридически ничтожен. Он не может обязать даже членов оппозиционных партий, не говоря уже о беспартийных гражданах. Вот если оппозиция аргументированно призывала бы участвовать и голосовать против, тогда еще можно было бы понять ее единую позицию. А так... Или по-вашему бойкот - это позиция?

Уважаемый Yogurt-terrorist. Спасибо за уточнение. Но, признаться, даже в этом случае большинство из моих соображений остаются в силе. Если под "выработкой общей позиции у оппозиции" имеется в виду их идеологическое сближение, то это существенно ограничит нас в возможности выбирать (зачем нужны три националистических, четыре коммунистических, две социал-демократических, и т.п. партий?). Они ведь будут отбирать голоса друг у друга, что конечно же на руку нынешним властям. Если же под "выработкой общей позиции у оппозиции" имеется в виду объединенное противостояние с "режимом Г. Алиева", то это говорит только об ущербности восприятия проблемы оппозиционерами. Я в корне не согласен с попыткой демонизировать нынешнюю власть. Восприятие ее как "анти-народной", "диктаторской" и т.п. является проявлением собственной слабости "критиков". Я всегда, когда у меня есть разумные основания, критикую власть без всяких вышеуказанных ярлыков. Они ведь все равно не несут никакой смысловой нагрузки. Их роль заключается лишь в придании негативного эмоционального фона. Но на одних эмоциях многого не добьешься. Оппозиционерам следует четко осознать, что ни в коем случае нельзя "обижаться" на избирателей. Наша оппозиция отворачивается от электората правящей партии, считая его состоящим из своих недругов. Вместо того, чтобы бороться за голоса таких граждан, они наклеивают им ярлыки типа "игтидарын адамлары". При таком подходе им никакая "единая позиция" не поможет.

Уважаемый APKTYP. Я думаю, что всякий, кто придет следующим к власти, будет стараться это делать. Другое дело, получится ли у него это. Сразу скажу, что так, как это делает Г. Алиев, никто повторить не сможет. Г. Алиев - личность бесспорно харизматическая. Ему подсознательно прощают очень многое. Даже те, кто в годы его правления оказался обделенным, даже среди них находится немало людей, заявляющих, что Г. Алиев незаменим. Никто другой такой форой обладать не будет. Даже И. Алиев не сможет повторить то, что делает Г. Алиев. Нет, дело не в том, что я сомневаюсь в его способностях. Дело в психологическом восприятии содеянного со стороны населения (и даже нынешнего окружения Г. Алиева). Даже крупные успехи И. Алиева будут подсознательно соизмеряться с поступками его отца. Каждый будет задаваться вопросом: "А как бы это сделал Г. Алиев?" И ответ уже будет готов: "Он сделал бы гораздо лучше". Почти Шекспировский сюжет - озабоченный сын и тень отца над ним. Конечно, желательно, чтобы никто этим вообще не занимался. Но политика - это борьба. А в понимании многих политиков - в борьбе все средства хороши. Я не питаю иллюзий в отношении примирения основных политических сил в стране. Пусть борятся, а мы поглядим. Главное, чтобы они это делали законно и без ущерба для национальных интересов. Простите, что не ответил на ваш вопрос прямо.

Уважаемый Che Guevarra. Дело в том, что политические партии, особенно их руководство, зависят от некоторых силообразующих факторов. 1. Интеллектуальный потенциал членов партии. По этому показателю "Мусават" явно опережает все другие оппозиционные партии. 2. Социальный состав постоянного электората. По этому показателю ни одна оппозиционная партия не является решающей силой. Во-первых, потому, что постоянного электората как такового у нас нет. Люди в массе своей не идут голосовать, а те кто голосует, делает это, исходя из эмоционального восприятия того или иного кандидата. Во-вторых, в развитых странах постоянный электорат формируется в основном из людей среднего класса, коего у нас тоже нет. 3. Финансовые ресурсы. По этому показателю долгое время лидером был "АМИП". Однако после "выборов" 2000 года многие финансовые воротилы потеряли интерес финансировать Э. Мамедова, который долгое время "кормил" их обещаниями, что сумеет договориться с Г. Алиевым о переделе власти. "Мусават" - слишком гонимая партия, чтобы привлекать к себе серьезный капитал. "АДП" на одних только средствах Р. Гулиева к власти прийти не сможет (к тому же она сильно уступает по первым двум показателям как "Мусавату", так и "АМИП"). НФА - бутафория. Так или иначе, но Г. Алиев очень умело разогнал всех, кто желал и мог бы оказать открытую финансовую помощь оппозиции. А что там происходит тайно я конечно же не знаю. 4. Повод/основание для сочувствия. Кроме активного электората, у каждой значимой партии всегда имеется "ареал сочувствующих". Это иррациональный политический фактор. К сожалению, в нашей стране он принял весьма вычурную форму. Я имею в виду регионализм. В этом, конечно же, "YAP"-у нет равных. Среди оппозиционных партий наиболее подвержены регионализму "АМИП" и "АДП". Грешит этим (хотя и в гораздо меньшей степени) "Мусават". Правда там больше выходцев из Карабаха (нагорного и равнинного). Но у Карабахцев весьма своеобразный регионализм. Они естественно обозлены на Г. Алиева, считая его чуть ли не виновником того, что мы потеряли столько территорий. Но еще больше за то, что за 9 лет Г. Алиев не сделал (как им кажется) ничего существенного для освобождения Карабаха. Иными словами, у них регионализм не "за", а "против". Именно поэтому они такие несговорчивые, за что им больше всех и попадается. Вот и попытайтесь по этим показателям составить себе рейтинг партий. Нет абсолютного лидера по всем показателям. Искуссность Г. Алиева заключается не просто в том, что он структурно разделил (и продолжает это делать) оппозицию, а в том, что он разбил их по вышеперечисленным показателям. Убежден, что он внимательно следит за тем, как меняется интеллектуальный, финансовый, социальный и психологический показатели значимых оппозиционных партий. Как только изменения достигают критической точки, он начинает умело манипулировать интеллегенцией (если нежелательный сдвиг произошел на интеллектуальным уровне), предпринимателями (если нежелательный сдвиг произошел на финансовом уровне), работниками бюджетного сектора (если нежелательный сдвиг произошел на социальном уровне) и, наконец, просто массами (если нежелательный сдвиг произошел на психологическом уровне). Извините дорогой Че, что ответил вам длинным постом, но на ваш вопрос нет однозначного ответа.

Уважаемый Yogurt-Terrorust. Спасибо за открытую тему. Я всегда считал, что проблема нашего общества коренится не только во власти. Однако львиная доля всех постов как на этом, так и на старом форуме, посвящена "обсуждению" именно власти. Оппозиция - это оборотная сторона нашего общества. Она такая же как власть, а все они вместе - такие же как и общество. Только через осознание взаимосвязанности проблем, а главное через видение себя частью всех проблем, мы сможем неэмоционально и продуктивно их обсудить. 1. Ваши наблюдения, касающиеся личных амбиций лидеров оппозиции верны. Однако, если позволите, я не стану персонифицировать проблему, хотя, конечно же, такой подход имеет право на существование. 2. Сразу отмечу, что как гражданин, старающийся быть последовательно демократичным, я не являюсь сторонником варианта объединенной оппозиции. Я хочу всегда иметь выбор. Если оппозиция объединится в монолитную структуру, она лишит меня возможности выбирать. 3. Почему оппозиция и многие ее сторонники муссируют вопрос объединения? На мой взгляд это является результатом подсознательной демонизации нынешней власти. Поскольку это происходит подсознательно, никто не может толком объяснить почему же оппозиции нужно объединяться. Неоднократные "саммиты" лидеров неизбежно заканчиваются неудачей не только из-за личных амбиций. Полагаю, они и сами понимают (но не признаются в этом), что избиратели не воспринимают модель объединения. После печальной участи НФА образца 1988-1992 годов мало, кто искренне желает единую оппозицию. К тому же нет и единой цели, которая у НФА все же была (достижение независимости). 4. Сегодня мы независимое государство. Стало быть внешнего объединительного фактора у нас нет. Знаю, многие поспешат возразить: "Как это нет, а оккупация Арменией значительной части нашей территории? Это действительно важный внешний фактор, который в принципе должен играть консолидирующую роль. Но ведь предполагаемая цель объединения оппозиции - это свержение нынешней власти. А при такой постановке вопроса конфликт с Арменией консолидирующую роль не играет (если не учитывать общий митинговый лозунг - "Ya Garabakh, ya olum!") 5. Все до сих пор предпринимаемые попытки организовать объединение оппозиции проваливались еще и потому, что единственным предметом серьезного обсуждения всегда являлся вопрос - "Как свергнуть Г. Алиева?" Что будет потом, всегда тактично умалчивалось. Каждый из оппозиционных лидеров вкратце и даже явно надеется, что именно ему удастся ухватить власть. Только этим можно объяснить почти идиллическое сотрудничество "Мусават" и "АДП" с одной стороны, "АМИП" и "НФА/ЮРД" - с другой. Остальные партии - это просто сателлиты одной из двух группировок. 6. Разумеется, что представители каждой группировки ведут негласные переговоры с нынешними властями. Наиболее сговорчивые получают места в парламенте и возможность иметь небольшой, а может и средний бизнес. Не удивительно, что Г. Алиеву легко удается дробить оппозиционные группировки на еще более мелкие. Относительная целостность "Мусават" объясняется, видимо, еще и тем, что там иное региональное представительство. Выходцы из Армении и Нахчывана не составляют там большинства. Но не только это. Абсурдные гонения на мусаватистов и систематическое охаивание И. Гамбара, особенно по Аз.ТВ, делает "Мусават" в глазах обывателя реальной и почти единственной силой, противостоящей нынешнему режиму. Ведь не секрет, что у нас гонимых особенно жалуют. 7. Почему оппозиция не может прийти к власти? Ее "нерешительность" разочаровывает только наиболее радикально настроенных граждан, которые явно или тайно желают или просто надеются на некое подобие революции (в общем насильственную смену власти). Сразу скажу, меня такая перспектива никак не устраивает. Не только потому, что велика вероятность воцарения необольшевизма ("грабь награбленное"). Главное потому, что насильственная смена власти может повлечь за собой гораздо более тяжкие последствия, чем передел собственности (например, уход инвестиций, закрытие международных миссий, ужесточение давления на Азербайджан в переговорах по Карабаху, приостановление членства в некоторых организациях, усиление сепаратистских движений, наконец превентивное наступление армянских войск и т.п). Насильственная борьба за власть может погубить нас как нацию. 8. А как иначе оппозиция может прийти к власти? Иронично, но это уже проблема не оппозиции. Это наше - граждан Азербайджанской Республики - дело. Если мы кардинально поменяем свое отношение к нынешней власти, независимо от того, если среди властимущих наши родственники или нет, то сила оппозиции станет больше. Почему во многих госучреждениях всех заставляют вступать в YAP? Потому, что это дополнительный механизм контроля. А зачем властям дополнительный механизм контроля? Потому, что гораздо дешевле контролировать мысли людей, чем их действия. Мы мысленно не готовы к смене власти. Отсюда и слабость оппозиции. P.S. Кстати, в этом посте я, следуя общему стереотипу, употреблял слово "оппозиция" в собирательном значении. На самом деле я так не думаю. Оппозиция - это не организация и не структура. Оппозиция - это инакомыслие. Вот чему прежде всего нам всем следует научиться.

Уважаемый Yogurt-Terrorist. Я действительно не имею полного представления о механизме фальсификаций результатов выборов. Основной мотив моих постов заключается в том, что, несмотря на все беззакония со стороны властей, нам следует проявлять последовательную гражданственность. Не знаю, быть может это и некорректное сравнение, но все же... Не идти на выборы, подозревая, что их подтасуют - это как отказаться от участия в соревновании, подозревая, что тебя засудят. Реальный пример - футбольная сборная Испании. Вот уже второй чемпионат мира, как их засуживают. Следует ли им отказаться из-за этого от участия в следуюшем мундиале? Так или иначе, нужно всегда надеяться на лучшее. Надеяться не на основании чего-либо или ради чего-то. Надеяться нужно вопреки всему. Собственно моя подпись в конце постов именно об этом и говорит.

Уважаемые участники дискуссии. Поскольку мы всем тут рассуждаем гипотетически, то позвольте и мне поделиться некоторыми мыслями. 1. Подлинная демократизация в Иране может изменить отношению к нему США. Демократия в Иране нужна американцам не из человеколюбия. Просто в демократических странах, где соблюдаются основные политические права (особенно свободы совести, религии, мысли и слова) очень легко добывать информацию, манипулировать общественным мнением, "давить" на национальные правительства. Сомневаюсь, что при такой перспективе США захотят раздробить Иран. Он им нужен будет целым, но контролируемым, поскольку Иран гораздо богаче Азербайджана, особенно в потенциале. Иран имеет прямой выход в Индийский океан, у него активно разрабатываемая ядерная программа (уже ракеты средней дальности намеревается испытывать). Иран имеет сильное влияние в странах с шиитским большинством (отсюда возможность помочь Израилю, приструнив "Хезболлах" и "Хамас"). Ну и много других сопроводительных факторов. 2. Если демократизация Ирана будет подлинной и к тому же сопровождаться экономическим процветанием, то нельзя сбрасывать со счетов и то, что южные азербайджанцы могут потерять и без того не очень большой интерес к независимости.

Уважаемые Memphis и AZEdiesHARD. Простите, что объединил ответы каждому из вас в одном посте. Я вас прекрасно понимаю. Иногда (очень редко) на меня тоже находит отчаяние, когда хочется просто самоустраниться (совсем недавно со мной это произошло на этом форуме). Но остыв, всегда сожалеешь, что не принял участие. То, что в предложенных изменениях, по-вашему, является неприемлемым еще подлежит детально обсудить. Полагаю нет надобности объяснять, что я не сторонник нынешней власти (я много об этом писал). Но, как юрист я сам задаю себе вопрос: а что, если эти изменения были бы предложены не Г. Алиевым, а кем-нибудь другим, которого я хотел бы видеть президентом Азербайджана? Если мое отношение к проекту от этого изменится, то грошь мне цена, как юристу. Я не имею право пристрастно относиться к законопроектам в зависимости от того, кто их предлагает. В данном случае я всем советую представить, что проект изменений вынесен на референдум не Г. Алиевым, а политиком, которому вы симпатизируете. Призадумайтесь и честно себе признайтесь - изменилась ли ваша оценка с "-" на "+". Если да, то вы не последовательны. Если нет, то с вами можно обсудить суть изменений. Сказать, что мне что-то не нравится мало. Точнее, не нравится - это не то слово, которое подходит к отношению к законопроектам. Другое дело, что стоит ли принимать такого рода решения посредством референдума. Я уже писал об этом в этой нити. Лично я не сторонник практики принятия юридических решений народом. В этом, если я вас правильно понял, уважаемый Memphis, я с вами согласен, что народу сложно решить, что для него юридически приемлемо, а что нет. Конечно, голосовать или не голосовать - это право каждого. Нельзя упрекать кого-либо за то, что он не пошел голосовать (тем более, что формально-юридически - не голосуя, гражданин использует свое право так же, как если бы он проголосовал). Но я уже упоминал - это моральный вопрос (вопрос гражданственности). Здесь я должен попросить у вас извинений за настойчивый призыв идти на выборы (референдумы). Я вас, равно как и кого-либо другого, ни в чем не упрекаю. Ваше право не идти голосовать, а я обязан уважать ваш выбор. Но я все же убежден, что абсентеизм - не выход. P.S. Что касается выражения "под одну гребенку"... Знаете, уважаемый Memphis, 12 ноября 1995 года я проголосовал против ныне действующей конституции. Я и сечас убежден, что поступил правильно. Со многим в ней я, как юрист, не согласен. Однако, тем не менее, надо стараться ко всему относиться с "добросовестным критицизмом" (термин не мой). Большинство из предлагаемых изменений направлены на устранения первоначальных деффектов. Относитесть к этому, исходя из того, что лучшего в рамках действующей конституции ( и при нынешнем режиме) добиться очень сложно. По мне, так лучше вообще принять новую конституцию, но ведь сейчас это нереализуемо. Так, зачем же мне из-за этого отвергать мало-мальски лучшие изменения.

Уважаемый Memphis. Спасибо за ответ. Все, что вы написали не является чем-то невероятным. Но я так понимаю, что мы здесь все же обсуждаем в том числе и нашу гражданскую позицию. Оправдывает ли наше подозрение, что итоги референдума будут сфальсифицированы, наше нежелание идти голосовать? Это уже моральный вопрос. Я думаю, что никакие подозрения не могут оправдать бойкот. Более того, призывы к бойкоту все равно не помеха для властей. Но такие призывы подрывают (на отдаленную перспективу) хрупкие зачатки гражданского общества. Мы отказываемся от того, чем ни разу толком не пользовались. Подобное депрессивное воздействие, причем почти систематическое, уменьшает наши шансы в относительно скором будущем стать демократической страной. Что ни говорите, я пойду голосовать и всех к этому призываю. Не нравится - голосуйте против, хотя бы чтобы не жалеть впоследствии о том, что в свое время вы остались безучастными. Потом точно не будет оснований критиковать власть за принятые ею решения.

Уважаемая Saalesk. Я многое переосмыслил. Нет, я не жалею о своем решении покинуть форум. Оно было искренним и прочувствованным. Я ни на кого не обиделся, просто мне нужно было время для того, чтобы прийти в себя. Я дейстивтельно не ожидал, что оторванная от общего контекста фраза (к тому же еще и неправильно истолкованная) из одного из моих постов послужит поводом так враждебно и оскорбительно ко мне относиться со стороны моего же соотечественника. Я решил вернуться. Знаю, это не последовательный шаг с моей стороны, особенно после заявления уйти навсегда. Но мне совесть не позволила остаться безучастным к искренней поддержки, которую я получил от Вас, а также юзеров под никами AZEdiesHARD, Che Guevarra и Stracker. Кроме того, некоторые продолжали отвечать на мои посты, возможно даже зная, что я ушел. Спасибо и им, в частности юзерам Attila, Bakinets и Memphis. Я благодарен вам всем и буду рад продолжению наших дискуссий. P.S. Ники вышеперечисленных юзеров приводились в алфавитном порядке. Их порядковый номер и последовательность не выражают степень моей признательсти к ним. Я всем благодарен в равной мере.

Пощади меня, Боже, избавь от оков! Их достойны святые - а я не таков. Я подлец - если Ты не жесток с подлецами. Я глупец - если жалуешь Ты дураков. Омар Хайям. Ну вот и все. Форум "Bakililar" превратился в словесную помойку. Похоже, что ни администрация, ни модераторы не настроены присмирять всяких моральных уродов. Мне здесь больше делать нечего. Я покидаю форум навсегда. Жаль, мне очень этого не хочется, но соучастие (даже анонимное) с подлецами унизительно. Радуйся AZERMAN, я избавляю тебя от своего присутствия. Остальным же участникам форума я хочу выразить свою благодарность за то, что не жалели своего времени, тратя его на дискуссии со мной. Прощайте и удачи вам всем.

AZERMAN. Забавный ты парень, честное слово. Что я тебе сделал? Иди, бранись со своими "хачиками". Что ты на меня время тратишь? Не стану я перед тобой оправдываться. Я всегда стараюсь говорить (писать) то, что думаю. Возможно я не всегда прав. Нередко со мной кто-то не соглашается. Всякое бывает и это нормально. НО Я ВСЕГДА ИСКРЕНЕН И ЧЕСТЕН. А ты, похоже просто делаешь вид, что такой воинственный. Знаешь, есть такая английская поговорка: "BARKING DOG NEVER BITES" (в переводе: "собака, которая лает, не кусается"). Очень прошу, не пойми буквально. Впрочем, можно привести в пример и более интеллектуальный, а главное поэтичный ответ: Непоэтичная эта тема Снова за горло взять наровит... Одни- решительно делают дело! Другие - старательно делают вид. Делают вид. В кулачок посмеиваются, Чувствуя ветры над головой: "Все обойдется... Все перемелется... Нас не достанешь... Нам не впервой..." Делают вид сослуживцам на зависть. И сидя в кресле, словно в седле, Изображают кошмарную занятость И озабоченность на челе. Делают вид, как делают глазки. (По-моему, даже сам Станиславский Такими способностями не владел!) Недосыпают, недоедают, новыми веяньями "горя". Какие таланты зазря пропадают! Какие актеры гибнут зазря!.. Пора бы - спокойно и деловито, - Чтоб как-нибудь эту проблему закрыть, - Завзятых любителей "деланья вида" Взять и в театры определить. Хочу предложить это в качестве выхода... И почему-то кажется мне: В результате будет огромная выгода И нашим театрам, И нашей стране. Р. Рождественский. 1985 г. P.S. Еще раз приношу свои извинения администрации форума и модераторам и обещаю, дабы не оффтопить, больше не отвечать на подобные подстрекательства.

Наверное-зря-но-все-таки-уважаемый AZERMAN. 1. В таких ситуациях обычно жалеешь, что в свое время получил пристойное воспитание. Жалеешь потому, что воспитание не позволяет ответит на уровне, понятным оппоненту. 2. Ваш ответ типичный (почти из учебника) пример глубоко загнанной депрессии. В таком состоянии человек даже не осознает истинную причину своего поведения. Более того, он проецирует свою слабость на всех окружающих, кто проявляет иную ментальность. 3. А, что касается выражений типа "мы всех армян зарежем" и т.п., имейте в виду, что из-за такого настроя мы и потеряли столько территорий. НЕЛЬЗЯ НЕДООЦЕНИВАТЬ ПРОТИВНИКА. ЕГО НАДО УВАЖАТЬ, ХОТЯ БЫ ТАК, КАК Я УВАЖАЮ ВАС. P.S. Приношу свои извинения администрации и модераторам форума за то, что пришлось написать не по теме.