Ратмир

Штурм Нанкина Пятнадцать европейцев, оставшихся в Нанкине во время захвата города, организовали зону безопасности, которую по предварительной договорённости не атаковали японские военные — в этой зоне не было китайских солдат. Главой комитета, управлявшего зоной безопасности, стал немецкий бизнесмен Йон Рабе, избранный, среди прочего, потому что он был членом НСДАП, а между Германией и Японией был заключён и действовал Антикоминтерновский пакт. Иностранцы по мере сил пытались спасти жизни местным китайцам. Однако 15 человек (всего же иностранцев к началу резни оставалось 22) мало что могли сделать, когда счёт жертв шёл на тысячи. Тем не менее им удалось спасти около 200 тысяч китайцев. Китайцы во время штурма оказались в самом пекле: японцы устроили артобстрел и воздушную бомбардировку, во время которой скудные остатки китайской армии, призванные защищать город, разбежались. В полдень 9 декабря японские военные разбросали над городом листовки, требуя сдачи в течение 24 часов и грозя уничтожением в случае отказа. Японцы ожидали ответа на свой ультиматум, но его не последовало. Генерал Иванэ Мацуи ждал ещё час после истечения установленного срока, а затем приказал взять город штурмом. Японская армия атаковала с нескольких направлений одновременно. Японцы под предводительством принца Асака начали зачистку города. Мемориал жертв Нанкинской резни. Источник: flickr.com Зверства в Нанкине Количество жертв разнится в источниках. Японские историки, в зависимости от принимаемого ими в каждом случае промежутка времени и географических ограничений, дают широкий разброс оценок количества погибших гражданских — от нескольких тысяч до 200 тыс. человек. Состоящая из 42 частей тайваньская документальная работа, увидевшая свет в 1995—1997 гг. под названием «Дюйм крови за дюйм земли» (An Inch of Blood For An Inch of Land) содержит вывод о 340 тыс. китайцах, погибших в Нанкине в результате японского вторжения: 150 тыс. от бомбардировок и артиллерийских обстрелов за пять дней самой битвы и 190 тыс. во время массовых убийств. Эти исследования базируются на материалах Токийского процесса. В дневнике Йона Рабе, который он вёл во время битвы за город и его оккупации японской армией, описаны многочисленные случаи жестокости японцев. Запись от 17 декабря: «Двое японских солдат перебрались через стену и собирались вломиться в мой дом. Когда я показался, они сказали, что якобы видели, как стену перелезают двое китайских солдат. Когда я показал им партийный значок, они скрылись тем же способом. В одном из домов на узкой улице за стеной моего сада женщина была изнасилована, а затем ранена в шею штыком. Мне удалось вызвать скорую помощь, и мы отправили её в госпиталь… Говорят, что прошлой ночью около 1000 женщин и девушек были изнасилованы, около ста девочек в одном только колледже Цзиньлин… Не слышно ничего, кроме изнасилований. Если мужья или братья вступаются, их пристреливают. Всё, что ты видишь и слышишь, — это жестокость и зверства японских солдат». Случай № 5 из фильма миссионера: 13 декабря 1937 около 30 японских солдат убили 9 из 11 китайцев в доме номер 5 в Синьлункоу. Женщина и её две дочери-подростка были зверски изнасилованы. Количество изнасилованных, по оценкам историков, в среднем равняется 20 тыс. без учёта детей и пожилых женщин. Девушек просто вытаскивали из их домов и подвергали групповым изнасилованиям. После этого над ними чаще всего издевались самыми изощрёнными способами: многие погибли от того, что им разорвали половые органы штыками, бутылками или бамбуковыми палками. В книге «Нанкинская резня» американской писательницы китайского происхождения Айрис Чан описываются случаи, когда японцы заставляли целые семьи совершать инцест, под угрозой смерти принуждали монахов, принявших целибат, насиловать женщин, сами группой насиловали девушку, которая готовилась к родам.

Нанкинская резня (18+) В 1937-м японцы, захватив Нанкин, убили до 300 тыс. нонкомбатантов и разоружённых солдат. На улицах царило изощрённое насилие. Маршем из Шанхая В августе 1937 года японцы вступили в Шанхай, им противостояла более крупная многочисленная армия китайцев. Понеся большие потери (приблизительно 70 тыс. человек из 300 тыс.), японцы всё же смогли взять город. Плохо экипированные элитные части армии Китая потеряли в городской мясорубке 60% личного состава. За одно сражение было потеряно 25 тыс. младших офицеров, подготовленных в период с 1929 по 1937 годы. Центральная армия так и не смогла оправиться. Остальная армия Китая представляла из себя плохо обученных малограмотных вчерашних крестьян. Японцы решили не расширять фронт военных действий. Тем не менее 1 декабря они вознамерились взять столицу Китайской республики — Нанкин. Ожесточённые японцы во главе с генералом Иванэ Мацуи двинулись на город. Китайцы, впрочем, понимали, что падение Нанкина неизбежно, поэтому заблаговременно оттуда были выведены лучшие части, а также эвакуировано правительство. При этом официально сообщалось, что город будет героически обороняться. В столице остались 100 тыс. плохо обученных солдат, часть которых видела жестокость японцев в Шанхае. Чтобы прекратить бегство населения из города, солдатам было приказано охранять порт. Армия блокировала дороги, уничтожала лодки и сжигала окружающие деревни, противодействуя масштабной эвакуации. Мемориал жертв Нанкинской резни. Источник: flickr.com Японцы двигались решительно. Согласно японскому журналисту, прикомандированному к имперской армии в это время, «причина того, что [10-я армия] продвигается в сторону Нанкина довольно быстро, — в молчаливом понимании солдатами и офицерами того, что они по пути могут грабить и насиловать, как и кого хотят». Возможно, наиболее известным из зверств стало соревнование в убийстве людей между двумя японскими офицерами, статьи о котором появились в токийской Tokyo Nichi Nichi Shimbun и англоязычном Japan Advertiser. Соревнование состояло в том, что два офицера старались как можно быстрее убить сто человек, используя только мечи. Освещалось оно японской прессой как спортивное событие с ежедневными отчётами о набранных очках.

ООН заявила о крупнейшем гуманитарном кризисе за 72 года Мир переживает самый серьезный гуманитарный кризис с 1945 года, более 20 миллионов человек в четырех странах страдают от голода. Aгентство Associated Press слова главы отдела ООН по гуманитарным вопросам Стивена О’Брайана. Так выглядят глаза подлеца, вора и проходимца Он пояснил, без «скоординированных глобальных усилий» со стороны международных организаций эти люди просто умрут. По его словам, для предотвращения катастрофы необходимо как можно быстрее оказать финансовую помощь Йемену, Южному Судану, Сомали и Нигерии, к июлю необходимо собрать как минимум 4,4 миллиарда долларов. «Без этих денег дети будут отставать в росте и развитии, не смогут ходить в школу и их будущее может быть потеряно», — подчеркнул О’Брайан.

Бюджет страдания Согласно внутренним отчетам, на каждый доллар, дошедший до йеменского ребенка, приходится семь долларов административных расходов. Из них половина — логистика, остальное — аренда офисов, командировки и бесконечные конференции по «улучшению эффективности». В Женеве легко сочинить документ о «достижениях миссии»: достаточно нескольких фото складов, пары видеороликов с улыбками детей и цитаты из очередного коммюнике. «На каждый мешок муки — два отчёта PowerPoint. На каждый донорский доллар — десять кофе-брейков». Сама система гуманитарной помощи работает как бюрократическая вечная машина. Чтобы оправдать своё существование, она должна непрерывно производить кризисы — иначе не будет повода их решать. Хуситы, ХАМАС и другие бенефициары сострадания Сценарий Йемена лишь копирует модель, отработанную в Газе. Там гуманитарные грузы под контролем ХАМАСа распределялись между командирами, а не среди населения. Медикаменты исчезали, мука перепродавалась, а отчеты для доноров демонстрировали «высокую результативность». ООН и международные НПО продолжали финансирование, обвиняя во всем «сионистскую блокаду». Так гуманитарная помощь стала частью стратегии выживания террористических режимов. Голод — это теперь не бедствие, а инструмент давления. А что говорить про Африку, где в каждой второй стране бушует «гуманитарный кризис», а в каждой первой — уже стоит миссия ООН. Судан, Мали, ЦАР, Сомали, Конго — названия разные, но схема одна. На карте — зоны конфликта, на счетах — миллионы долларов «на борьбу с последствиями». Чем больше боевиков и разрушений, тем активнее растёт финансирование, ведь страдание — лучший повод для продления контракта. В любой африканской провинции можно наблюдать тот же театр: конвой с гуманитаркой въезжает в зону боевых действий, делает остановку у ближайшего блокпоста, где «временное хранение» превращается в окончательную передачу груза. Дальше идут отчёты: «миссия доставила продовольствие нуждающимся». А кому именно — уже не уточняется. На фотографиях — дети с мешками муки, но за кадром остаются автоматчики, которые эти мешки делят. Парадокс прост: гуманитарные миссии — без оружия, с мешками риса и логотипами ООН — вынуждены «сотрудничать» с теми, кто контролирует территорию. А контролирует её, как правило, тот, кто и создал гуманитарную катастрофу. Никто не задаёт лишних вопросов: ни в Найроби, ни в Нью-Йорке. Главное — чтобы отчёт был подписан и бюджет — освоен. И ведь никто не притворяется, что не знает, как это работает. На местах это называют «цена доступа». В штаб-квартирах — «сложный контекст». А в финансовых ведомостях — «операционные издержки». Каждый доволен: боевики получают еду и топливо, гуманитарии — статистику, доноры — иллюзию участия. В итоге гуманитарная миссия превращается не в посредника между бедствием и спасением, а в посредника между деньгами и властью. Гуманитарий с мешком риса становится звеном той же системы, что и человек с автоматом: один стреляет, другой раздаёт, оба живут за счёт войны. Заключение. Конец великого блефа о благотворительности Гуманитарная помощь перестала быть благотворительностью. Это рынок, где страдание имеет цену, а милосердие — тариф. Международные организации научились выживать не вопреки войнам, а благодаря им. На этом хорошо зарабатывают не только чиновники из гуманитарных структур, распределяющие бюджеты и контракты, но и все те, кто поставляет эту «помощь» — от логистических подрядчиков до благотворительных трейдеров. Никто не проверяет, просрочена ли мука или не сгнил ли рис, уходящий в Йемен или Сомали. Главное — чтобы в отчёте стояли цифры: «100 тонн риса, 500 литров масла, 200 контейнеров детского печенья». А то, что эти товары давно вышли из срока годности, списаны с европейских складов и проданы друзьям из гуманитарных миссий под видом «экстренной помощи» — никого не интересует. На местах до реальных голодающих доходит всё, что ещё можно съесть, — и люди благодарят Бога хотя бы за это. В Женеве и Нью-Йорке благодарят себя — за «успешную реализацию проекта». Так страдания превращаются в отчётные единицы, а спасённые жизни — в удобный пункт статистики, который можно вставить в донорскую презентацию. Каждый новый крик о «гуманитарной катастрофе» рождает новые бюджеты, гранты и контракты. Государства выделяют миллионы, бизнесмены вычищают склады от залежалого товара, а структуры ООН оформляют отчёты о «глобальной поддержке уязвимых групп». Всё честно: — кто создаёт кризис, тот его и «разрешает»; — кто поставляет просрочку, тот получает благодарности; — кто контролирует раздачу, тот объявляется партнёром по устойчивому развитию. В этом и есть великий гуманитарный парадокс XXI века: чем больше горя, тем стабильнее система. Чем хуже на местах — тем выше бюджеты штаб-квартир. И потому блеф под названием «Международная гуманитарная помощь» будет продолжаться. До тех пор, пока война остаётся выгодной, а голод — управляемым. До тех пор, пока благотворительность измеряется не спасёнными, а освоенными. Пока на войне можно зарабатывать, она будет продолжаться. И совершенно неважно, как именно делается бизнес на крови — торговлей оружием, поставками обеим сторонам конфликта или гуманитарной помощью, проходящей через руки угнетателей. Принцип остаётся прежним: всё упирается в строку бюджета. А такие мелочи, как совесть, гуманизм или ценности — это для трибун и газетных заголовков, чтобы прикрывать любой бизнес красивыми словами. Пока война приносит прибыль, она не закончится. Потому что в этом мире гуманизм — это лишь форма отчётности, а милосердие — удобный способ освоить средства. (isiwis.co.i)

Гуманитарный кризис — как бизнес В современном мире даже сострадание поставлено на бюджет. При этом бюджет, как водится, делится честно — между теми, кто эти страдания создаёт, как правило «местечковыми» террористами и теми, кто под героическими лозунгами «борьбы с гуманитарным кризисом» потом их благополучно монетизирует. Одни производят бедствия, другие их «устраняют», но обе стороны почему-то встречаются в одном и том же тендере. Там, где раньше были идеалы, теперь — финансовые отчёты, KPI и годовые отчётности о «спасённых жизнях». В итоге международные организации, призванные облегчать страдания, превратились в филиалы бюрократического рая, где главное — не результат, а процесс. ООН, Красный Крест, Всемирная продовольственная программа (ВПП), Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) — всё это больше похоже на корпоративную сеть с филиалами в зонах катастроф, где страдания — это лишь декорации для доноров. Каждая война, каждый кризис становится поводом для новых грантов и контрактов. Давайте посмотрим лишь на один из участков их «гуманитарной» миссии — Йемен. Там, где под флагом сострадания ООН ведёт активный диалог с теми самыми террористами-хуситами, от которых, собственно, страдает местное население, да и практически все мировое судоходство. И любопытно: больше половины страны контролирует всемирно признанное правительство Йемена — бедное, истощённое, но всё же легитимное. Однако основная масса гуманитарных поставок почему-то стабильно уходит не туда, а на территорию, где хозяйничают вооружённые формирования. Почему? Видимо, потому что именно там расположена самая надёжная бухгалтерская категория ООН — «чёрная дыра». В неё можно списать всё: и тоннаж, и бюджет, и совесть. Ведь в конце концов «списание» — это и есть главный результат, которого ждут от этих благородных миссий. Помощь как декорация 2 сентября 2025 года, через несколько дней после гибели членов кабинета хуситов в результате израильского удара, глава миссии Международного комитета Красного Креста посетила Сану. Местное агентство Saba радостно сообщило: «она выразила соболезнования в связи с преступлением сионистского образования». Опровергнуть заявление было невозможно — иначе миссия потеряла бы доступ, сотрудников и, главное, контракты. Так под лозунгом гуманизма МККК оказался в роли невольного PR-агента боевиков. В Женеве это назвали «сохранением канала для диалога». На местах — «молчаливым согласием». В результате это заявление воспринимается хуситскими СМИ как международное подтверждение легитимности их правительства, используемое для демонстрации власти как внутри страны, так и за рубежом. Разминирование совести В октябре 2025 года хуситская газета «Аль-Тавра» с гордостью сообщала, что сотрудники Красного Креста инспектируют «разминированные районы». Human Rights Watch в это время фиксировала: именно хуситы и создают минные поля. Но отчёт с фотографиями двух обезвреженных мин уже готов, грант одобрен, и следующая миссия спланирована. Так рождается новый вид гуманизма — разминирование совести. Всё формально: визит, съёмка, подпись, отчёт. И снова аплодисменты на конференции доноров. В итоге на территориях, контролируемых хуситами, ООН координирует гуманитарный доступ через назначенных хуситами должностных лиц на условиях хуситов. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) согласовывает программы с представителями Министерства здравоохранения хуситов. Всемирная продовольственная программа (ВПП) распределяет гуманитарную помощь через сети хуситов. Каждое агентство сталкивается с, казалось бы, невозможным выбором: либо вступить в игру и легализовать контроль хуситов, либо уйти и бросить уязвимое население. Эта интерпретация ложна и была намеренно спланирована самими хуситами. Схема постоянна: хуситы саботируют доставку гуманитарной помощи, грабя, вымогая и задерживая персонал; принудительно приостанавливая её; а затем договариваются о возобновлении помощи на условиях, укрепляющих их контроль. Голод как политическая стратегия Йемен нуждается в помощи: по данным ООН, 18,2 млн человек зависят от гуманитарных поставок, из них 17,6 млн страдают от нехватки продовольствия. Общий бюджет гуманитарной программы – 2,7 млрд долларов, но профинансировано лишь 57,9 %. Остальное растворяется в цепочке подрядчиков и «координации». Помощь распределяется через структуры самих хуситов: склады, министерства, checkpoints. Из десяти тонн продовольствия до голодных доходит одна. Остальное исчезает по дороге — но ведь отчёт-то выполнен. В Женеве это называется «региональной спецификой». В Сане — «контролем поставок». В реальности — это просто узаконенная форма рэкета. С мая 2024 года хуситы задержали более 60 гуманитарных работников, включая 13 сотрудников ООН и 21 человека из ВПП. Один погиб в заключении. Но вместо жёсткой реакции — «глубокая озабоченность» и новая волна финансирования на «усиление мер безопасности». Каждое похищение стало элементом бизнес-логики: чем выше риск, тем больше грантов на охрану, страхование и компенсации. Охраняют то, что кормит. Кормят тех, кто охраняет.

Наряду с институционализацией мирного процесса, еще одним приоритетом правительства Армении является нормализация отношений с Турцией. Об этом заявил секретарь Совета национальной безопасности Армении Армен Григорян на конференции в Брюсселе. По его словам, Армения провела все необходимые приготовления для открытия границы с Турцией. Григорян отметил, что открытие границы может принести взаимную выгоду экономикам обеих стран.

Падение азербайджанской нефти: что делать? В Азербайджане в ближайшие годы продолжится снижение добычи нефти и конденсата. Согласно информации, полученной haqqin.az из правительственных источников, этот тренд сохранится как минимум до 2029 года, когда ожидается частичное улучшение ситуации благодаря увеличению добычи конденсата на каспийском месторождении «Апшерон». Падение добычи связано, прежде всего, с естественным истощением основного блока месторождений Азери–Чираг–Гюнешли, разработка которого ведется с конца 1990-х годов. В 2010 году добыча нефти и конденсата в стране достигла исторического максимума — 50,83 миллиона тонн, из которых 43,61 миллиона обеспечили АЧГ и конденсат с «Шах-Дениз». Однако к 2024 году общий объем добычи снизился до 29,1 миллиона тонн, включая конденсат с «Апшерон» и «Умид». Падение нефтедобычи в Азербайджане связано, прежде всего, с естественным истощением основного блока месторождений Азери–Чираг–Гюнешли, разработка которого ведется с конца 1990-х годов В 2025 году прогнозируется дальнейшее сокращение добычи до 28,5 миллиона тонн, в 2026 году — до 27,64, а к 2028 году — до 26,6 миллиона тонн. Лишь в 2029 году, по оценкам, возможен рост до 27,4 миллиона тонн за счет выхода на полную мощность проекта «Апшерон». За первое полугодие 2025 года было добыто 13,7 миллиона тонн нефти и конденсата, что на 4,9 процента меньше, чем годом ранее. Из этого объема 11,6 миллиона ушло на экспорт, а на внутренние нужды осталось всего 2,1 миллиона тонн — недостаточный объем для обеспечения потребностей страны в нефтепродуктах. В связи с этим Азербайджан все активнее прибегает к импорту сырой нефти. В 2024 году страна закупила 1,87 миллиона тонн нефти на сумму 1 миллиард долларов, что на 5,3 процента больше, чем годом ранее. За первое полугодие 2025 года импорт составил 727,7 тыс. тонн на сумму 351 миллион долларов, из которых 686 тысяч тонн были поставлены из России. Российская нефть оказалась наиболее конкурентоспособной: тонна стоила около 478 долларов, тогда как нефть из Казахстана обходилась в среднем по 542 доллара. По данным российских источников, за тот же период объем поставок в Азербайджан превысил 1 миллион тонн, однако расхождения в статистике не меняют общей картины — российское сырье остается основным источником для азербайджанских НПЗ. Но ситуация осложняется: санкционное давление на Москву усиливается, и Баку, вероятно, будет вынужден искать альтернативу. Это означает рост доли более дорогой нефти из Казахстана, Ирака и даже Норвегии. В четвертом квартале эти поставки частично заменят российские объемы и на турецком нефтеперерабатывающем заводе SOCAR — НПЗ STAR. Российское сырье остается основным источником для азербайджанских НПЗ. Но ситуация осложняется Изменение структуры импорта приведет к росту себестоимости производства нефтепродуктов как на бакинском НПЗ, так и на НПЗ STAR, где перерабатывается сырье для экспортных и внутренних нужд. Российская нефть пока остается самым дешевым сырьем, и ее замещение неминуемо отразится на конечных ценах топлива. Азербайджану необходимо не только обеспечить внутренний рынок бензином, дизельным и реактивным топливом, но и оптимизировать экспортно-импортный баланс нефтепродуктов. В 2024 году страна экспортировала 23,6 миллиона тонн нефти на сумму 14,44 миллиарда долларов, что на 9,4 процента меньше по объему и на 11,1 процента меньше по выручке, чем годом ранее. Экспорт нефтепродуктов составил 537,6 тыс. тонн на 335 миллионов долларов, при этом падение по сравнению с 2023 годом превысило 40 процентов. За девять месяцев 2025 года экспорт нефти сократился на 3,5 процента, до 17 миллионов тонн, а валютная выручка упала почти на 19 процентов. Хотя поставки нефтепродуктов выросли на 9 процентов, до 503 тысяч тонн, их экспортная выручка снизилась на 6,7 процента, что отражает общее снижение мировых цен и ослабление дефицита на нефтяном рынке. Азербайджан не имеет возможности компенсировать падение добычи за счет увеличения производственных мощностей, как это делают участники ОПЕК+, поскольку истощение месторождений носит геологический характер. В этих условиях правительству приходится балансировать между задачей обеспечения внутреннего топливного рынка и необходимостью получения валютных доходов от экспорта нефти и нефтепродуктов. Азербайджан все активнее прибегает к импорту сырой нефти. В 2024 году страна закупила 1,87 миллиона тонн нефти на сумму 1 миллиард долларов, что на 5,3 процента больше, чем годом ранее По прогнозам, в 2026 году производство нефтепродуктов в Азербайджане составит около 5,6 миллиона тонн, из которых 2,3 миллиона придутся на дизельное топливо, 1,43 миллиона — на бензин различных марок и почти 573 тысячи тонн — на авиатопливо. В 2027 году планируется рост выпуска до 6,09 миллиона тонн, включая 2,53 миллиона тонн дизеля, 1,59 миллиона тонн бензина и 608 тысяч тонн авиакеросина. Правительство Азербайджана намерено увеличивать импорт нефти и активно ведет переговоры с Казахстаном по тарифам на транспортировку. Параллельно в Баку рассчитывают на возможное смягчение международной обстановки вокруг России, что позволило бы стабилизировать поставки дешевого сырья. Таким образом, в ближайшие годы основной задачей Азербайджана станет поддержание рационального топливного баланса — сдержанного, но гибкого. В определенном смысле нынешняя ситуация символична: английское слово fall означает и «осень», и «падение» — обе метафоры точно отражают текущее состояние нефтяного цикла страны. Однако главное для Азербайджана сегодня — ускорить диверсификацию экономики, чтобы выйти из зависимости от экспортно-импортного равновесия углеводородного сектора и создать устойчивую модель развития, в которой нефть перестанет быть единственной опорой национальной экономики.

Россия милитаризуется изнутри: ультраправые становятся опорой Кремля В России стремительно растет влияние ультраправых движений и этот процесс все меньше похож на внутреннее явление. После начала войны в Украине агрессивный национализм перестал быть подпольной идеологией и вышел на улицы. Сегодня он обретает черты массового движения, где под прикрытием «патриотизма» и «народного порядка» формируется новая уличная сила, готовая заменить собой государство. Одним из самых заметных примеров стала так называемая «Русская община» - националистическая организация, открыто действующая сегодня на территории РФ, участники которой называют себя «патриотами», но на деле исповедуют идеологию «русского превосходства» и устраивают уличные акции, по форме напоминающие парамилитарные марши. Так, в минувшие выходные в Челябинске и Копейске десятки мужчин в камуфляже прошли маршем по улицам, называя это «профилактикой преступлений» и «демонстрацией нашего присутствия». На кадрах видно, как они патрулируют дворы в районе ТРК «Космос», снимают происходящее и выкладывают видео в соцсети. О реальных результатах «операции» не сообщается, но сама демонстрация силы выглядит символично: особенно на фоне того, как российские власти продолжают запрещать митинги за права женщин, свободу интернета и чистый воздух. После обхода «патриоты» отправились в Копейск, где возложили цветы к мемориалу погибших при взрыве на оборонном заводе «Пластмасс». Все это подано как благородный жест, но суть остается прежней: улицы российских городов постепенно превращаются в арену для идеологической мобилизации. *** Националистическая организация «Русская община» появилась весной 2022 года из обычного телеграм-канала, запущенного на волне милитаристского угара после вторжения в Украину. Сегодня это крупнейшая ксенофобская структура в России, сеть ячеек которой охватывает почти 150 городов, включая оккупированные Донецкую и Луганскую области. Фактически речь идет о параллельной идеологической инфраструктуре, выросшей в тени государственной пропаганды и военной цензуры. При этом «Русская община» - не единственный игрок на этой сцене. По всей стране действуют десятки так называемых патриотических объединений, которые под видом «народного самоуправления» и «добровольных дружин» формируют почву для уличного национализма. Эти структуры не просто терпимы для власти. Они, напротив, получают негласное покровительство. Во главе «Русской общины» стоит бывший омский депутат Андрей Ткачук, известный своими антииммигрантскими высказываниями. А отделившееся от нее летом 2024 года движение «Русская дружина» напрямую связано с подсанкционным олигархом и православным идеологом Константином Малофеевым, основателем телеканала «Царьград» и куратором имперского общества «Двуглавый орел». В том же ряду — председатель Народной партии Иван Отраковский, возглавляющий «Русскую народную дружину АЗО», и депутат Тюменской облдумы от ЛДПР Тимур Темуркаев, лидер организации «Северный человек». Все они входят в так называемые добровольные народные дружины (ДНД) — официально зарегистрированные объединения граждан, помогающих полиции «поддерживать порядок». С 1 мая 2024 года власти Подмосковья запустили пилотную программу «обновленных дружин», объясняя это «запросом на базовую безопасность». На деле же речь идет о легализации уличных патрулей, идеологически близких к ультраправым. По данным МВД, сегодня в России зарегистрировано более 8,5 тысяч таких дружин, объединяющих около 200 тысяч человек. Их современная деятельность все чаще напоминает охоту на «чужих»: мигрантов, представителей ЛГБТК+, несогласных. И хотя ни одна из этих структур не называет себя националистической, их лозунги и риторика - чистая идеологическая калька с радикальных движений 1930-х годов. Они называют себя «патриотами» и «защитниками русского мира», противопоставляя себя «украинским нацистам» и «врагам Отечества». Чтобы создать дружину, достаточно зарегистрировать общественную организацию и подать заявление в органы местного самоуправления, где определяют территорию патрулирования. После краткого инструктажа участники получают форму, удостоверения и право «охранять порядок». В реестрах МВД более 8,5 тысяч дружин, и их деятельность должна вестись открыто. Но часть из них, в частности отделения «Русской общины» в подмосковных Мытищах и Котельниках, действуют нелегально, без регистрации и надзора. Дружинники создаются под предлогом помощи полиции в условиях нехватки кадров, но все чаще действуют самостоятельно. По закону они не имеют права задерживать граждан, применять силу или оружие без присутствия полицейских. На практике это правило давно нарушается. Так, в Ставропольском крае активисты «Русской общины» «урегулировали конфликт» между женой участника войны и местными цыганами, фактически устроив самосуд. В Свердловской области те же «патриоты» заставили на камеру извиняться мигранта-таксиста, которого обвинили в педофилии, так и не передав дело в правоохранительные органы. Под видом «защиты общественной морали» они проводят уличные рейды, нападают на людей и публично унижают «неугодных». Без участия МВД националисты берут на себя роль карателей. В Петербурге 15 членов «Русской общины» ворвались в кафе Gedonist, где проходила костюмированная вечеринка «Вампирский бал». Ультраправые назвали мероприятие «сатанинским шабашем» и попытались сорвать его, угрожая организаторам насилием. После прибытия полиции они скрылись, но суть осталась прежней - уличные патрули берут на себя функции суда и дознания. В реальности эти «добровольцы» проходят подготовку, напоминающую военную. В Московской области ДНД обучают стрельбе, инженерно-саперному делу и даже борьбе с беспилотниками. Среди инструкторов - ветераны войны против Украины. Параллельно ультраправые сообщества проводят собственные тренировки по ножевому бою и рукопашным единоборствам. На официальном уровне это преподносится как развитие гражданской самообороны, но на деле Россия получает десятки тысяч мужчин, воспитанных в духе уличного насилия и идеологической ненависти. И именно это насилие начинает выходить из-под контроля. В Челябинске девять дружинников из «Русской общины» в масках напали на двух подростков возле магазина: применили удушающий прием, затем открыли стрельбу из пневматического оружия. К счастью, серьезно пострадавших не было, но сам факт показателен. Как отмечает проект «Антифа.ру», это уже не охрана порядка, а типичная практика парамилитарных групп, которые ищут врага ради подтверждения собственной миссии. Под маской добровольных дружин и общественных объединений в России фактически формируется новая форма уличной силы лояльной Кремлю, идеологически мотивированной и готовой к действию. И это уже не просто внутренняя российская проблема. Это сигнал: национализм в России перестал быть риторикой - он становится практикой. *** Элита в России стремительно переформатируется под задачи войны. В публичной риторике Кремля все чаще звучит мысль: «настоящая элита» - не чиновники и не бизнес, а «рабочие и воины, доказавшие верность делом». Этот мартирологический критерий лояльности переводит социальный лифт в режим мобилизации: источники статуса, денег и влияния все плотнее завязаны на участие в «спецоперации», военную логистику, военизированные «общественные» проекты и идеологическое обслуживание войны. Те, кто не справляется или допускает осечку, теряют все - показательный крах клана Сергея Шойгу, арест его зама Тимура Иванова и последующие дела против соратников стали сигналом «элите мирного времени». На этом фоне резко вырос политический вес людей и структур, которые еще вчера считались маргиналами: православные имперцы, «идейные» олигархи, войсковые волонтеры, командиры ДНД и лидеры «патриотических клубов». Константин Малофеев - подсанкционный медиамагнат и идеолог «Империи будущего» - курирует не только телеканал «Царьград» и общество «Двуглавый орел», но и сетку молодежных инициатив при университетах. Их функция двойная: вербовка лояльных кадров и идеологическая дезинфекция кампусов под повестку «цивилизационной миссии России». Это не тени «гражданского общества», а парагосударственные лифты: от кафедры к гранту, от гранта к комитету, от «дружины» к подрядам и должностям. Символом идеологического дрифта стал возврат к корпусу «правых классиков». Ильин - любимый философ Путина - с его романтикой «органического единства» государства, церкви и народа используется как моральная обвязка для силовой вертикали: государственное насилие объявляется «актом любви во имя истины». На этой базе Александр Дугин годами пытался закрепиться в академии: от Центра консервативных исследований в МГУ до Высшей политической школы имени Ильина в РГГУ, открытой при содействии того же Малофеева. Каждый раз, когда студенты и преподаватели поднимают вопрос о профашистских высказываниях Ильина и ультраправой риторике Дугина, им отвечают обвинениями в «западной агентуре» и предлагают «патриотическую альтернативу»- курсы по распознаванию «враждебной идеологии» и воспитанию «традиционалистской элиты». При этом Дугин давно продвигает идею поголовной депортации мусульман из Европы, оправдывая ее «заботой об исламе». Характерная цитата Дугина: «Всех мусульман я предложил бы выселить из Европы, просто в шею — ради спасения ислама, ради того, чтобы он как традиция, как ценностная система, как умма процветал… Мусульмане, живущие у себя в исламском мире, должны получить полную поддержку России, те же, кто побежал на заработки… симпатий не вызывают… Думаю, что депортация мусульман из Европы должна привести в итоге к триумфу исламской культуры, к возрождению ислама…» Далее он утверждает, что «европейские мусульмане… приперлись в чужой монастырь со своим уставом… пробрались туда пронырливым образом», «портятся» и «дискредитируют ислам», а «хороший мусульманин — это мусульманин, живущий в исламском мире». *** Параллельно уличные «патриотические дружины» превращаются в кадровый резерв. Их учат стрельбе, саперному делу и борьбе с БПЛА - фактически готовят к роли силовой прослойки между государством и обществом. Нарушения мандата (самосуды, «воспитательные рейды», унижения «инакомыслящих» и мигрантов) не мешают карьерам — напротив, демонстрация «инициативности» и жесткости становится рекомендацией. Так, лидеры «Русской общины», «Русской дружины» и «Северного человека» уже встроены в региональную политику и получают доступ к ресурсам: площадкам, статусу ДНД, взаимодействию с администрациями. Лестница от телеграм-канала к местной повестке, а далее к федеральным комитетам, сегодня работает быстрее, чем любой «меритократический» фильтр. Идеологическое противоречие — «антифашизм» государства при реабилитации профашистского канона — решается просто: право на определение, «кто тут фашист», монополизирует суверен. Это и есть новый общественный договор: элита пост-2022 — это сплав силовиков, военных волонтёров, идеологов-правоконсерваторов и аффилированного бизнеса, который умеет «служить» и готов воспроизводить военную мобилизацию как норму. Для соседних стран и международной аудитории важен вывод: национализм в России перестал быть уличной риторикой — он стал кадровой политикой. А значит, экспорт жёстких практик (криминализация «чужих», религиозно-государственная цензура, «дружинная» модель контроля) — не рисковая опция, а вероятный сценарий. В этой конфигурации нет места автономной академии, независимым медиа и классической «элите компетенций». Их вытесняет элита лояльности и насилия: она дешевле, предсказуемее и быстрее масштабируется. Но у такой модели есть предел — экономический и технологический. Чтобы удержать войну «на длинной дистанции», Кремлю придётся опираться на людей, способных производить знания и продукты, а не только демонстрировать верность. В этом разрыве — между идеологией мобилизации и требованиями развития — и кроется главный внутренний конфликт ближайших лет. Для региона это значит одно: окно для «мягкого» влияния Москвы сужается, а место дипломатии занимают сетевые ультраправые интерфейсы — от «культуры памяти» до «дружинных» экспортов практик.